Почему роль крестьянства в социалистической революции была решающей

Источник: livejournal

(В продолжение мыслей о земельном вопросе и эсэрах 21 века)

По логике марксистов начала 20 века пролетаризация должна была способствовать революции, увеличивая критическую массу пролетариата, а крестьянство — словно стержни в реакторе — замедляло разгон цепной реакции. Крестьянское мышление тяготело либо к общинной архаичности, либо к мелкобуржуазным интересам частного производителя зерна на продажу. И чем дальше заходило разложение, чем более широкие народные массы переходили в отношения наёмного труда, тем шире становилась классовая опора пролетариата — "тем лучше" для его борьбы

Практика 20 века, похоже, показывает, что сам пролетариат без массового крестьянства нигде не совершил успешной революции. Если бы действительно было "тем лучше", то по мере пролетаризации населения в разных странах мы бы видели больше социалистических революций, а не меньше. Этому можно выдвинуть множество объяснений, которые вводят дополнительные сущности (организованность партий, наличие Ленина, настороженность буржуазии и т.п.), но по мне они не требуются и проверить их пока не на чем.

Почему все состоявшиеся социалистические революции преуспели в преимущественно крестьянских странах, и решающим фактором было именно крестьянство? То, что оно фактически составляло большинство населения — важный момент, но он сам по себе не объясняет, почему именно крестьянское большинство оказалось необходимым условием для успешной социалистической революции.

Социалистическая революция была прогрессивной, когда включала плановый проект по индустриальной модернизации экономики, а не просто перераспределение благ в пользу трудящихся — что само по себе уже подразумевает наличие накопленной отсталости. Следовательно, социалистическая (модернизационная) революция могла быть актуальна только в отсталой, преимущественно сельскохозяйственной стране, потому что в стране, прошедшей индустриализацию, борьба рабочих институционализировалась в социал-демократическую — за улучшение своего положения.

Там, где крестьянства уже не было, соответственно, не было и отсталости экономики — там окно возможностей оказывалась закрыто. Индустриальная модернизация проходила уже буржуазным способом, не оставлявшим необходимости в социалистической революции. Там пролетариат, встроенный в капиталистические отношения, мог вести классовую борьбу с буржуазией на экономическом поле, путем торговли за условия наемного труда, и лейбористские партии сводились к роли инструмента в этой борьбе. Но вот снос системы наемного труда он не был способен реализовать, так как от успешного воспроизводства этой системы отношений напрямую зависело его собственное материальное воспроизводства.

Соответственно, революция опиралась не на "какой бы то ни было" протест, а именно на протест масс, живущих в уходящем укладе. Для индустриальной модернизации таким укладом был именно крестьянский уклад. Поэтому протест должен был быть именно крестьянским, несмотря на объективные тенденции к развитию у последнего мелкобуржуазного мышления.

К слову, мелкобуржуазное мышление, как мне кажется, многие понимают неверно, проводя равенство между ним и крестьянским хозяйством или просто стремлением к личному благополучию мещанина. При том, что и для бедняка, и для кулака, и для середняка был важен земельный вопрос, мелкобуржуазное мышление отличается от крестьянского прежде всего ориентацией на обогащение за счет продажи товара, пусть и произведенного в собственном хозяйстве — для самого же крестьянского хозяйства первичным было именно самообеспечение. В этом отношении и для рабочей аристократии стремление найти способ продать рабочую силу подороже тоже носит черты мелкобуржуазного мышления. А вот участие в совместных проектах, создающих что-то для собственного потребления — нет.

Хотя собственный классовый интерес крестьянства, в основном сводящийся к переделу земли, конечно же, регрессивен в силу разложения самого крестьянского уклада, но только по отношению к крестьянству фактическая индустриальная модернизация (а также урбанизация и всеобщая пролетаризация как ее части) обретала свой прогрессивный характер. Крестьянские восстания, какими бы массовыми они ни были, сами по себе не вели и не могли вести к построению социализма.

Эту модернизацию могла проводить как буржуазия, так и сам пролетариат — там, где буржуазия в силу периферийного положения была слаба и испытывала затруднения в накоплении капитала, сосредотачиваясь на более архаичных способах эксплуатации. Если его интересы воплощала коммунистическая партия, то удавалось завершить революцию. Но нельзя сбрасывать со счетов, что если земельный вопрос перехватывали буржуазные силы националистов, как это было в Японии или Корее, и сами проводили передел земли с передачей в частную собственность, то это выбивало почву у коммунистов.

Но и пролетариат не был способен осуществить всеобщую революцию в преимущественно крестьянской стране без массового крестьянского протеста и завоевания его поддержки. Потому что именно крестьянское движение было в достаточной мере революционной силой — в силу архаичности форм угнетения, в силу невыносимости существования, которое было обеспечено давлением на него процессов внутреннего разложения в рамках развития капитализма.

Пролетариат как класс был, наоборот, на подъеме, на острие развития нового способа производства, и в целом его положение постепенно улучшалось. А вот крестьянству терпеть уже не было никакой возможности, потому что оно как класс умирало в порядке буржуазного разложения. И потому именно оно было готово сносить политическую систему под корень в попытках получить землю — что обеспечивало необходимый революционный момент, активно поддержанный и даже возглавленный пролетариатом в военные годы, обострившие экономические проблемы и вызвавшие откат в тенденциях роста зарплат, сокращения рабочего дня и развития систем социального регулирования труда.

Сейчас, в рамках происходящей роботизированно-нейросетевой модернизации, уже пролетариат выступает слоем, который уничтожается. Он уже не набирает продажей рабочей силы достойных средств к жизни на свое собственное существование — не может заработать на квартиру и образование для детей. Теперь уже для него теперь вся текущая система становится невыносима.

Но бороться он хочет за снос только ее политического устройства, а не за отмену наемного труда — за его "восстановление" под своим началом, как крестьяне боролись за землю и волю. Аналогии между крестьянством 20 века и пролетариатом в 21-м становятся все более очевидными, если принять во внимание, какой уклад разрушался для крестьянина (общинное самообеспечение на земле при изъятии прибавочного продукта помещиками), а какой сейчас разрушается для пролетариата (наемный труд за зарплату в объеме стоимости рабочей силы при изъятии прибавочной стоимости капиталистами).

Как крестьянин из разлагающейся общины все сильнее отдалялся от самообеспечения, разбиваясь на пролетаризирующихся бедняков, обосабливающихся середняков и обуржуазивающихся кулаков, так и пролетариат из разлагающегося товарного производства распадается. Из него выделяется зависящий от рейтингов и чужих рекомендательных и распределительных алгоритмов платформенный прекариат, полагающийся на личный бренд и подтвержденные компетенции за пределами одной компании специалист, мечтающий о свободе востребованного фрилансера, и экспериментирующий в стартапе предприниматель-инженер, за чужие деньги проверяющий рыночным способом дизраптивные гипотезы.

Обнищавшие крестьяне, лишившиеся хозяйства, и беднота, которой собственного хозяйства для прокорма не хватало, шли в батраки — наемный труд, который не давал им профессии и гарантированной работы, а только помогал обогащаться нанимателю. При этом сами себя продолжали считать крестьянами, и бороться хотели именно за возвращение земли. В то же время успешные крестьяне начинали пользоваться наемным трудом и все больше богатеть благодаря производству на продажу, торговли, мельницам, ростовщичеству — то есть переходить в отношения товарного производства, тем не менее, все также связывая свое положение с собственностью на землю. Да и середняк все более активно выходил из общины в самостоятельное — обособленное, частное — хозяйство.

Обнищавший пролетариат, который больше не может устроиться на хорошую позицию, попадает в прекарную занятость через платформы. На этих платформах он воспроизводит "личный бренд" в вырожденной форме — накапливая пользовательский рейтинг, который, однако, на самом деле не принадлежит ему, и сам по себе не является производством нового знания, а лишь информационной смазкой и "цифровым капиталом" для платформы. Но зачастую это положение понимается им как временное, и он мечтает снова вернуться к работе по профессии или вступить в нормальные трудовые отношения, перестав крутиться в стрессе постоянной конкуренции под угрозой лишиться хороших заказов и вылететь с рынка. И словно крестьянин, жалующийся на непосильные поборы, он пытается добиться снижения платформенных комиссий.

p.s. Кстати, на основе ценности пользовательского рейтинга некоторые даже делают вывод о том, что само рейтингование товаров может стать новой формой наемной занятости — и оно, действительно, в какой-то мере ей становится: на одном конце появляются профессии для желающих ездить по разным отелям, домам отдыха и паркам аттракционов, чтобы писать обзоры; на другом конце — заработок за счет написания отзывов для накрутки рейтинга. Но это не новая форма производительной деятельности, а лишь налет на товарном производстве, словно кредит зерном под будущую отработку на кулацкой земле — похоже на товарные отношения, но по сути кабальные формы крестьянского труда.

Компетентные и активные работники, наоборот, стараются стать более заметными за пределами собственного отдела или компании. Они пишут статьи на habr, ездят на конференции с докладами, создают мастер-классы и образовательные курсы, запускают pet-проекты или контрибьютят в opensource-сообществах. Словно крестьяне, покидающие общину, они пытаются за счет наработанных связей, компетенций, продуктов завоевать некоторую долю независимости, создать прямые гарантии свой востребованности в отрасли, а то и выйти во фриланс — вырваться из старого уклада, продолжая однако получать основной доход продажей собственных услуг или рабочей силы (словно обособившийся середняк на своем хуторе, активно подторговывающий, но по-старинке питающийся продуктами своего производства).

Наиболее успешные пытаются запустить свои стартапы, выполняя когнитарную роль исследователя общественных потребностей, и из хороших идей иногда вырастают "единороги" — хотя сами их основатели мыслят себя в терминах успешного бизнесмена и ошибочно разделяют представления о благотворности буржуазных свобод, на деле пользуясь совершенно не-капиталистическими методами накопления: либо венчурное финансирование под уникальный результат и будущую монополию, либо спекулятивно-биржевой трансфер под общественные ожидания и веру во вдохновляющее видение основателя.

Сквозь эту призму уже по-другому смотрится профсоюзная и агитационная деятельность. Она воспроизводит не столько работу большевиков, сколько, наоборот, народников и эсеров. Тут и "хождение в народ" по заводским проходным, и кружковое просветительство, и помощь в организации забастовок или народных протестов, и общинность кооперативных экосистем, и толстовщина с "воспеванием" человека заводского труда, и утопическое изображение социалистического общества благоденствия, в котором все ходят на работу по общему плану и распределяют произведенные продукты по труду.

Какова же задача современного марксиста, ноомарксиста? В чем должна быть его прогрессивная деятельность?

В исследовательской работе в отношении нарождающегося способа производства и популяризации выводов через публицистику? В том, чтобы, как Эмад Мостак, совмещать разработку opensource-моделей в непосредственно всеобщем доступе, эксперименты с валютами на базе proof of benefit и просвещением, пропагандирующим свои идеи?

В том, чтобы найти ценностно-понятийный ключ к когнитариату — выработать актуальную политическую теорию, преодолевающую узкие буржуазные и социал-шовинистические рамки, воплощающую антикапиталистический настрой прогрессивной части современных деятелей умственного труда и всеобщего производства, но в то же время отвечающую их собственному трудовому интересу, близкую и понятную им без всякой апелляции к ностальгии по социалистическим проектам 20 века?

В том, чтобы реализовать альтернативный политический проект, всемирную организацию, передовой отряд сопротивления тенденции разгорания мировой ядерной войны, бросающую вызов как импотенции текущего истеблишмента — бюрократов, чиновников и политиков, трясущихся за статус quo своего положения, так и оголтелому троглодитству фашизирующихся националистов, лающих в связке на поводке у национального капитала?

Похоже, что если "пролетарские" партии сегодня — это эсэры 21 века, то нам еще только предстоит создать большевиков.