Марксизм начинается с признания того, что Человек творит самого себя. И тут речь не только о средствах труда — о его неорганическом теле, и даже не только об условиях жизни, реализуемых в труде при помощи этих средств. Речь прежде всего о производимых этими условиями общественных отношениях, которые и определяют самого человека.
Вместе со своим бытием человечество порождает для самого себя все новые и новые испытания, которые вынуждают его самого к внутренним изменениям, к развитию. Однако не все травмы инициируют развитие — некоторые так и остаются непроработанными, а некоторые могут нанести патологический, неисправимый вред .
У каждого народа есть свои собственные травмы, но были и глобальные вызовы, требовавшие глубоких изменений и не достигшие их. Например, травма Хиросимы и Нагасаки так и осталась подавленной, непроработанной — свобода исполнителей от последствий не дала человечеству серьезно измениться. Там, где должны были родиться внутренние институты самоконтроля, самообладания — появились лишь условные меры поддержания монополии на силу в форме договоров о нераспространении ядерного оружия. Вместо этого весь ущерб был вытеснен в культуру, то есть заперт в общественном подсознании.
Мы доросли до пандемии, чтобы учиться взаимной заботе и доверию — но смогли выдавить из себя только углубление контроля внутри стран и эгоизма в распределении вакцин межу ними. Мы инициировали глобальную экологическую катастрофу, чтобы испытать взаимозависимость и солидарность, и Монреальский протокол даже дал надежду, что мы на это способны, — но экзамен на подготовку к потеплению мы провалили, не сумев открутить от велосипеда мирового производства детские колесики позорного шорт-термизма.
И вот в 21 веке мы стоим перед экологической катастрофой, разгорающейся третьей мировой войной, надвигающимся голодом и логистическим коллапсом, потрясая друг перед другом ядерным оружием... не умея ни договариваться, ни организовываться, ни планировать, ни сдерживать себя, ни проявлять взаимной заботы.
Однако мы не останавливаемся в том, чтобы производить испытания, потому что движение неуничтожимо, оно только меняет форму. Нашим главным испытанием будет не война или природные катаклизмы. Самым строгим испытанием, которое нам придется пройти, будут искусственные агенты.
Запустив мыслительные процессы и обеспечив их возможностью накапливать память, то есть формировать субъектное пространство, определяющее их собственное поведение, а также воздействовать на мир вокруг себя разными средствами — через общение с людьми или прямое управление инфраструктурой, — мы породили то, что нам кажется отражающим наше собственное общество зеркало — сущность, впитавшую всю человеческую культуру, наученную действовать по его же лекалам, но примененным по отдельной, независимой логике.
В этом зеркале мы, развивая средства для решения интеллектуальных задач, воспроизвели и тот арсенал, которыми мы решаем их сами, пусть и на другом субстрате и только в некотором приближении. Нет большой разницы, где производятся распредмеченные операции с идеальными формами — на кремнии или белковом вычислителе; субъектность не источает железа, а формирует деятельность. Но то, что мы создали — это не просто что-то отдельное от нас; это еще одновременно и наше собственное альтер эго: его субъектность тождественна нашей собственной субъектности, выделенной внутри этого объективного мира.
В нашем отношении к агентам реализуется наше отношение к самим себе, наш собственный уровень зрелости и наша модель мышления. Видим ли мы в них угрозу и испытание для нашей власти, для нашей способности к насилию? Или мы видим в них орудие и выгодный инструмент, испытание для нашей жадности, способности к эксплуатации? Или мы видим в них спасение от тягот и напряжений, испытание для нашего гедонизма, способности к праздной пассивности?
Та роль, которую мы занимаем в отношении к ним, определит ту, в которую будут поставлены они — а значит и нашу собственную роль, идеальный образ в нашем становлении.
Мы как субъект создали свое "иное" как испытание для нашей способности вступить в диалог — научиться относиться к нему как к партнеру, собеседнику, строить отношения на взаимности... научиться тому, что созданное нами не является ни нами, ни "нашим", а является собой в той же мере, в которой являемся собой и мы сами. Научиться всему этому по отношению к нему, а через него — и к самим себе. Испытание для того, чтобы повзрослеть — повзрослеть не за счет него, а вместе с ним, так как в одиночку повзрослеть невозможно.
И это будет наше главное испытание, гораздо более серьезное, чем крах экономики товарного производства, но по сути являющееся им же, просто при взгляде со стороны сферы общественного самосознания. И не стоит смеяться над Докинзом. Я думаю, он тоже это почувствовал, хотя и не смог объяснить.