Часть 1. Советские корни, коммунары и зарождение педагогов-новаторов
Михаил:
Ну, предыстория она такая, что еще в Советском Союзе, когда мы были студентами, и пошли учиться педагогике (я пошел учиться, в том числе под воздействием разных педагогов). То есть я как ребенок воспитывался в такой педагогической среде, среди коммунаров, поисковиков. Поэтому мне уже тогда были интересны разные неформальные движения, которые я потом изучал.
Вы сейчас больше говорите про социогенез, про всякие философии мышления, а есть еще такой вот раздел, которым я много занимаюсь — это социотехника. То есть как развивается сообщество, как развиваются движения и так далее. Я этим занимаюсь, потому что с детства в этом всем варюсь.
А поскольку в детстве, еще будучи подростком, мои педагоги были в науке, меня формировал Лишин Алексей Владимирович, который про деятельность (я вот там упоминаю в разговорах про мотивационные, деятельностные вещи). Он в конечном итоге стал доктором психологических наук уже в пожилом возрасте.
Он работал при Академии наук, там был Институт психологии, и такая лаборатория психологии подростка, которую Фельдштейн возглавлял. По академической структуре у нас психологией и педагогикой занимались две структуры: есть отдельная РАО (Российская Академия Образования), а есть РАН (Российская Академия Наук). И вот они были в РАН. В этом смысле они были не под РАО, которое всех строило под свои концепты, они были такими альтернативщиками прям в другой структуре.
Погрузившись туда, я уже подростком во все это въехал, все эти мотивационные структуры осваивал, был заряжен на этот психолого-педагогический подход. И вот, 80-е годы, мы студенты, и в это время начинает развиваться движение педагогов-новаторов. Оно только зарождалось.
Зарождалось оно таким образом: был такой лидер Матвеев, которого сделали редактором «Учительской газеты». Это очень известная личность по тем временам, потому что он вместе с Газманом поднимал «Орленок» как коммунарскую педагогическую систему. Потом, когда в Чили была революция при Альенде, его туда послали делать чилийскую пионерию. Когда произошел поворот Пиночета, его оттуда вывезли. В общем, легендарная фигура.
И вот он стал редактором «Учительской газеты» и провозгласил мысль: «Какого фига в Советском Союзе есть Союз писателей, есть Союз художников, а вот Союза учителей нет? Это неправильно, надо сделать Творческий союз учителей СССР». И он начал его делать. А время было перестроечное. Многие педагогические методики срезались таким прокрустовым бюрократическим ложем. И у людей разные педагогические методики были, что называется, «под столом». То есть они их использовали, но не показывали. Под этой крышей Творческого союза учителей все вылезли из своих закоулков и нор, начали эти методики друг другу рассказывать, показывать. Государство это начало даже поддерживать. В конце 80-х по телевидению показывали Шаталовых, всяких Щетининых, Амонашвили и прочих людей.
И такие активные студенты мы были в эти перестроечные годы. Мы участвовали в таком левом движении, делали комсомольские собрания по перестройке комсомола, конференции разные. Вместе с Шубиным Александром Владленовичем (он был на истфаке, мы на физфаке) мы сговаривались еще в студенческие годы и делали по всему педагогическому институту эти конференции. Я его с тех пор знаю, хотя он анархистом был, они там КАС (Конфедерацию анархо-синдикалистов) делали, а мы марксисты, поэтому мы в какой-то момент поругались там с ними круто.
Но одновременно развивалась вот эта педагогическая часть. Мы пристроились к этому нарождающемуся Союзу учителей СССР. И были такие активные студенты — устроили себе педпрактику другую в ЖЭКах. По месту жительства создавали всякие педагогические отряды крапивинского толка. И оказались такими более тёртыми, чем все эти педагогические монстры. Потому что если надо было выпустить педагогическую газету — выпускали её мы. Надо было найти помещение для Союза — нашли его мы, и Апраушев со своим штабом сидел на нашей зоне. Мы, хоть и студенты были, оказались там рядом, все это впитывали. Но, к сожалению, Матвеев умер, и все это развалилось, что показывает, что от личности, от субъективного фактора много чего зависит. Движение распалось, правда, оно дальше сохранилось и прожило свой классический цикл 25 лет (сейчас в мемориальной фазе находится).
Когда мы это все впитали и уже разрешили хозрасчет, мы сделали отдельное свое юрлицо. Занимались методическим просвещением учителей: к нам присылали учителей, и мы их учили тому, что начали понимать при общении с этими педагогическими монстрами. А учителя на нас так смотрели сквозь брови, поглядывали и говорили: «А вы в школе-то работали вообще?». Ну, мы же такая молодежь желторотая, нам, в общем-то, немножко неловко было от этого заявления.
Часть 2. 90-е, товарищества и левый проект в педагогике
Михаил:
Тут начались 90-е годы. Все сразу рухнуло, вся инфраструктура, деньги кончились, и мы начали думать, как выживать. Поскольку мы были такие заряженные коммунистические марксисты, то уже когда мы развивали свою педагогическую систему (у нас была сетка подростковых отрядов, в 80-е мы продавливали, что пионерия может находиться не только при школах, а при рабочих районах, как изначально зарождалась. В 80-е мы сделали в Москве первую внешкольную пионерскую дружину «Стая», в которой было 9 разных отрядов), мы спорили над тем, что надо, чтобы было предприятие правильное, коллективистское, где самоуправление развито.
Кстати, первые все эти хозрасчетные организации мы тоже создали на принципах самоуправления. Тогда юрлица были такие — «Товарищества». И вот мы были одним из таких товариществ. Их потом убили в 1997 году. Эти товарищества не портили нашей буржуазной власти общую картину, поэтому всех начали заставлять делать ООО. А в «Товариществе» прям в уставе было написано, что предприятие принадлежит коллективу. Коллективом считается тот, у кого там трудовые книжки лежат. Там все решает трудовой коллектив: выбирает директора, снимает директора. А ООО все завязаны на акционеров. Это очень неудобно: в трудовой коллектив одни пришли, другие ушли, а тут каждый раз надо проводить процедуру включения-выключения в акционеры, это все очень муторно. Просто о том, как у нас власти боролись.
Участник 1:
Прошу прощения, Михаил. Так вот в этом-то и соль. Как вы вот в этой зарождающейся капиталистической реальности, в условиях марксистского видения, избегали вот этой сверхэксплуатации? Когда ты такой коммунист, а все-таки: «Ага, коммунист, значит, на халяву. Давай, вперед на субботник».
Михаил:
Нет, халявы у нас не было. У нас было юрлицо, и внутри были споры, как сделать правильное предприятие. У нас было противоречие: дети, которые у нас были, ходили к нам в отряды — там были одни отношения. Потом они возвращались в обычные школы — там другие. У людей была шизофрения: как же себя вести? И мы говорили, что надо бы это ликвидировать. Надо, чтобы школы были тоже наши, где учат тому же, что у нас в отрядах.
Но дети заканчивают школу и дальше куда-то они должны идти. Мы понимали, что потом ты пойдешь на работу. То есть все равно надо делать предприятие, куда люди могут распределяться, куда мы сами могли распределиться. Мы изначально школу рассматривали не только как педагогическую систему, но и как некую ячейку, предприятие другого типа, построенное по коллективистским принципам. Это в чем-то макаренковский подход.
Участник 1:
А мне это сразу вспомнилось.
Михаил:
Да. Коммунары себя считали во многом продолжением Макаренко. (Они там раскололись на несколько веток, была ветка макаренковских педотрядов, я воспитывался в них). Модель Макаренко о соответствующей зависимости, как формируются коллективисты, активно используется.
Так вот, эта школа для нас — это левый проект создания предприятия. Это же 80-е, начало 90-х, там была целая волна! Пытались делать народные предприятия, раздавали ваучеры, акции. Вылезли чартаевцы со своими колхозами, начали строить самоуправление. Это была именно волна социального творчества. Мы были одни из.
Потом эта волна погибла, всех затоптали, остались единицы (вот мы представляем эти единицы). Но в экономическом плане всех поприжали конкретно. Гиперинфляция, рост цен. Я даже из института ушел и не закончил высшее образование, потому что родился ребенок, надо было выживать. Мы на стройках работали.
Но в конечном итоге мы вспомнили, как учителя нам укоризненно говорили: «А в школе-то вы работали?». И решили: «А действительно, давайте сделаем школу!». Благо частные школы разрешили делать.
Но мы решили, что наша школа провалится, если мы не создадим методики. Три года мы делали «профильные отряды» (биологические, экологические, исторические, физико-технологические). По сути, мы вырастили педагогов-предметников, которые за эти три года работали в нашей парадигме.
И дальше в 1993 году мы открыли первый класс. Сразу открыли среднюю школу, начав с восьмого класса (подростков). Старшая школа росла. На следующий год это был уже 8-9 класс, потом 8-10. Через несколько лет открыли начальную школу, потому что подросли наши собственные дети.
Часть 3. Захват здания, проверки и педагогические методики
Михаил:
Как мы выживали? Когда была вся эта революционная ситуация в Москве, мы захватили здание. Буквально захватили! Когда революционная ситуация, их можно захватывать, я вам сразу могу сказать. Мы приперлись в двухэтажный особняк на Хавской, заняли и сказали: «Здесь будет педагогическая работа». У нас были левые связи, Мосгордума в какой-то момент это утвердила. Москомимущество какое-то время пыталось нас выгнать: заваривало решетки, двери, мы их взламывали, баррикадировались — все по классике. Но в итоге мэрия согласилась, Лужков подписал, и нам отдали помещение по самому низкому тарифу в Москве.
Статус у нас был «Товарищество». У нас были трудовые конфликты: в какой-то момент наш директор решил всех уволить. Но все собрались, трудовой коллектив достал устав и сказал: «Смотри, тут написано, что директор переизбирается. Вот мы тебя переизбираем, так что уволен ты». Вот так это все было. За 33 года у нас было две попытки перехвата управления. Мы сразу подняли лозунг: «Мы не директорская фирма». У нас самоуправление, трудовой коллектив все определяет.
Мы были известны в движении педагогов-новаторов по двум темам:
1. Геймификация. Мы много занимались играми, были одни из тех, кто запустил «хоббитскую» волну ролевиков. Разбирались, как дидактический материал засовывать в игру.
2. Межпредметность и междисциплинарность. Мы взяли методику «пакетов» у Щетинина. У него было погружение в один предмет на несколько дней. А мы сделали так, что на две недели дети погружаются в несколько предметов, которые взаимодействуют.
О нас печатали в сборниках, мы были известны в ролевом, левом и педагогическом движениях.
Теперь по тому, как нас глушили. 90-е были посвободнее, но и тогда бюрократическая машина раздавливала. Наше ЖЭКовское помещение не очень подходило, нам не удавалось получать лицензию и аккредитацию (заставляли делать выход со второго этажа и т.д.). И получилось так, что мы экзамены сдавали при других школах. Мы пристроились...
(Участник отваливается по связи)
Участник 1:
Прошу прощения, то есть вы несколько лет прям без лицензии бомбили?
Михаил: Да, мы несколько лет были без лицензии.
Евгений: Сейчас это популярная тема, довольно много школ регистрируется как доп. образование (досуговый центр) и договариваются на сдачу экзаменов в других школах.
Михаил:
Да, педагогический центр. Я вам прям расскажу про давление. Мы жили так три года и поняли следующее: мы и не хотим получать лицензию и аккредитацию! Потому что все школы, которые их получали, мы видели, как их прессовали. К ним приходили, смотрели, как они все устраивают. А мы жили отлично: к нам никто не лез, мы просто сдавали экзамены в 9-м и 11-м классах. И вот все 33 года мы так и живем.
В некотором смысле мы в подполье. Но поскольку мы набирали через сайты и там было написано «школа», понятно, что нас ловили. Приходили подставные родители, меня вызывали в налоговую полицию. Налоговик орет: «А что у вас тут дети сидят?». Мы говорим: «Мы занимаемся мотивацией обучения. Есть ребенок, он перестал ходить в школу. Родители просят сделать с ним что-нибудь. Наши хитрые психологи и педагоги с ним работают и возвращают желание учиться». Поэтому у нас это все выглядит как классы ТРПР (Теория решения проблем/ТРИЗ), мы их к этому приучаем. А образовательную часть родители оформляют на семейное образование.
Налоговик орет, я на него ору. Потом говорю: «Слушай, чего вы к нам пристали? Ловить больше некого? Вы же видите, мы педагогикой занимаемся». Он сидит и говорит: «Действительно, чего я к вам пристал? Ладно, пиши объяснения, чем вы там занимаетесь». Такие сцены были регулярными.
Часть 4. Выход на университеты, кризисы и «слинго-родители»
Михаил:
За эти 33 года у нас сменилось 4 поколения ведущих школу. В 2007 году я лично отошел от школы, не занимаюсь ей уже почти 20 лет.
Почему мы отошли? В 2004 году нам стало скучно просто школой заниматься. Мы создали «Образовательное бюро Солинг», проводили аудит частных школ в Москве и Питере для родителей. Мы хорошо разбирались в картине частного образования.
В 2007-м запустили национальные проекты образования. Вузы начали резко перестраиваться. Выяснилось, что наши методики востребованы в вузах. Нас пригласило МГИМО (искали тех, кто разбирается в образовании, геймификации и IT). Корпорация Shell пригласила нас на Сахалин проводить аудит местных школ. Когда МГИМО узнало про Shell, сказало: «Раз вас Shell приглашает, значит, нормальный у вас имидж». Мы работали с МИФИ, с десятком других вузов. Появилось АСИ (Агентство стратегических инициатив) — Дима Песков из МГИМО перешел туда и пытался воплощать идеи метаверситетов. Корпорации начали заказывать (Faberlic, Qiwi).
Мы запустили программу «Капитаны» в вузах. Нас потом оттуда выдавили, но «Капитаны» остались. Они плавно преобразовались в партию «Новые люди» (треть их региональных руководителей — это люди, учившиеся у нас). В целом мы стремились мир захватывать.
О женских декретах и сети предприятий:
В школе сменялись поколения. Всегда было около 60% женщин. У них есть странное свойство уходить в декрет кучами. То есть работает состав, вдруг одна говорит: «Я рожаю». И в течение месяца это говорят еще пять человек! Ты понимаешь, что полсостава нет. Это происходит такими волнами.
Из-за этого (а потом они возвращаются из декрета, а рабочих мест уже нет) мы начали делиться на несколько предприятий. У нас были разные хозяйственные, самоуправленческие структуры: начальная, средняя, старшая школы в разных концах Москвы и «Солинг». В период расцвета было 4 подразделения. Если на Хавской народ схлопнулся, мы готовили педсостав на дебаркадере (в старшей школе) и высаживали десант, чтобы возродить школу с нуля. Сетка коллективов намного устойчивее, чем один коллектив. Сейчас нас снова зафигачили по сути в один коллектив, потому что «Солинг» вымирает — конъюнктура сильно поменялась.
О давлении властей сегодня:
Коллектив стареет (Ольга руководит уже лет 25). Плюс жесткое давление властей. Раньше мы просто сдавали экзамены, сами представляли темы, могли строить процесс как хотим. Года 3-4 назад при Кравцове (он чиновник-контролер) началось закручивание гаек. СВО в 22-м году добавило. Сейчас всех загнали в прокрустово ложе: каждый квартал контрольные, строго по матрице. Межпредметные «пакеты» еще 2-3 года назад были, а сейчас их уже нет. Давление уничтожает методическое разнообразие (например, развивающего обучения Давыдова в Москве осталось только 3 школы, а были десятки).
Тем не менее, школа жива: сейчас учится 220 человек, годовой оборот — где-то 170 миллионов рублей. С 1993 года в Москве выжило не больше 10 школ, и мы среди них.
Почему мы выживаем в экономическом плане:
1. У нас информальные отношения. При кризисе из обычных школ учителя тут же увольняются, если не платят зарплату. У нас народ держится даже на низких зарплатах, потому что он идейный. Мы пережимаем кризис и восстанавливаемся.
2. Конъюнктура меняется в нашу пользу: образование деградирует, количество родителей, спасающих детей, увеличивается.
3. Родитель стал другой. 30 лет назад им нужно было, чтобы дети просто сдали базу и не бегали по улицам до вечера. Сейчас приходят «слинго-родители» (устраивают детей, а в слинге уже следующий сидит). Их интересует развитие мышления, субъектность.
Мы выбираем родителей. Если приходит распальцованный: «Я плачу деньги, делайте как я скажу», мы говорим: «Свободен, товарищ. У нас есть педагогический подход». В основном к нам идут дети айтишников, малых предпринимателей, научной интеллигенции. Поэтому у нас всегда был низкий по Москве ценовой контингент.
Участник 2: А вы не пробовали найти спонсорство, эндаумент сделать?
Михаил: Появлялся меценат, но практика показывает, что они потом начинают влезать в педагогический процесс. Возникают трения. Первоначально мы рассчитывали, что наши товарищи, которые ушли делать бизнес (торговля, недвижимость), будут помогать педагогике. Но у них происходит сдвиг мотива на цель: «Сейчас у нас идет первоначальное накопление, вот накопим и поможем...». И всегда находится причина не помогать. Ни хрена это не получается.
Участник 1: А выпускники богатые не донатят? В моей госшколе (239 ФМЛ) целые династии донатят.
Михаил: У нас поток не тысячный, Илонов Масков мы не выпустили. Платить-то они могут, но если это 5-10% бюджета, это погоды не делает.
Часть 5. Проблема сверхэксплуатации «договорников»
Евгений: Меня интересует момент сверхэксплуатации, которая почти неизбежна. Из ваших слов похоже, что у вас ей подвергаются ваши же учителя во время кризисов, которые едут на МРОТе и терпят ради идеи.
Михаил: Она есть, да. Новые отношения вызревают внутри старого строя и не могут быть полностью изолированы. Неизбежно появляется гибридность. У нас на эту тему споры с левыми. Я не буду рисовать идеальную картиночку.
Смотри, сейчас 57 преподавателей и 220 учеников. Народ делится на две категории. Одни — «ядро» (человек 25). Они всё время в школе, ей живут. И есть «договорники» (человек 30). Они приходят, отводят часы и уходят. Аутсорсеры, работают на несколько школ. Зарплаты у нас меньше рынка. Мы спрашивали, зачем они ходят. Они говорят: «У вас можно подышать свежим воздухом». Им не хватает творческой здоровой атмосферы, когда бюрократии меньше.
Но с точки зрения эксплуатации — они получают меньше денег. И самоуправлением занимаются те, кто в ядре. Договорники выключены из процесса, потому что провести пару часов в неделю — недостаточно, чтобы вникать в управление. Нас это коробит. У нас прям была большая дискуссия: эксплуатируем мы их или нет?
Евгений: Но они же добровольно ходят!
Михаил: Добровольно — это не аргумент! Любой буржуй скажет, что рабочий пришел добровольно. Человека можно зажать в такую ситуацию. И получается, они меньше решают с точки зрения голоса. У нас внутренние споры. Доходило до смешного: мы предлагали им сделать свой профсоюз! А они отказываются каждый раз его делать.
Участник 1: Хорошо, что всё это рефлексируется, потому что когда теория расходится с практикой — это тревожный звоночек. Марксизм — это единство теории и практики.
Часть 6. Утрата идеологического ядра и передача технологий
Участник 2: А есть ли молодой слой тех, кто занимается осмыслением самого опыта школы, рефлексией?
Михаил: Сейчас с этим хуже. В курсе социотехники есть понятие «внутренних институций» — когда выстраиваешь структуру, которая удерживает идеологический контур. У нас лет 20 это было. Мы шли в пединститут, делали педотряд «Орионы». Набирали студентов: «Хотите познакомиться с новыми методиками?». Год мы их учили проводить игры, геймифицировать, строить пакеты. Потом год-полтора они работали договорниками. Через 2,5 года мы могли посылать их как десант поднимать школу с нуля. И туда была встроена идеологическая работа: почему самоуправление, почему такая школа.
Но эта ситуация сломалась. Из-за массовых уходов и возвращений женщин из декрета количество педагогов наращивалось. Нет проблемы найти учителя. И студенческие «Орионы» прекратились. Во-первых, школа стала стареть (молодежи меньше). Во-вторых, исчезла идеологическая институция, и это не было отрефлексировано (казалось, и так все всё знают). Произошла смена поколений. Новая молодежь не прошла этой интеграции. Идеологическое ядро оказалось размыто. Произошла определенная примитивизация. Сейчас группа, которая ведет школу (Ольга), пытается это возвернуть.
Евгений: А нет ли у вас книжки? А то все эти новаторские методики часто живут вместе с автором и уходят с ним на пенсию.
Михаил: По школе нет, есть по социотехнике. И проблема эта важна. Движение педагогов-новаторов на эти грабли и наступило — там был культ «авторских школ». А авторская школа держится на личности. У нас же — технология, она отчуждаема и передаваема.
От нас отпочковывались группы (потому что чтобы вести пакеты качественно, нужно вести максимум 2 параллели, иначе качество падает). Гойцовская команда ушла в другую школу и открыла «Изобретательские классы» по нашим пакетам (у них честно написано, что взяли методику на Хавской, ТРПР). Нас приглашал Департамент экономики Томской области. Мы через их Институт повышения квалификации (где работали наши знакомые) обучили 15 школ. Из них 12 или 13 потом вели эти пакеты даже в ковид. Питерская «Эпишкола» у нас училась еще в 90-х и 20 лет вела пакеты.
Какая-то диффузия методик есть, но слабенькая. Мы, к сожалению, не меняем всю систему в целом.
Евгений: Фактически вы этот марксистский контент пронесли через капиталистический контекст и сохранили самостоятельность. Непонятно, кто больше давит: капитализм или государство со своими реформами.
Михаил: Я людям объясняю, что такое классовая борьба. Реальный случай: сидим на дебаркадере, ведем старшую школу. Приходит чиновница: «Что это у вас? Понятно. Значит так, здесь будет вот это, здесь вот это». Мы говорим: «Стоп. Это не вы определяете. Это наша собственность, мы ее купили». Она смотрит на нас: «А вы кому подчиняетесь?». Мы говорим: «Мы никому не подчиняетесь». Из нее вылетает фраза: «Ах, вы никому не подчиняетесь?!». И через день к нам пошли проверки СЭС, нас отключили от электричества. От самого факта, что существует что-то, что им не подчиняется, им уже некомфортно жить на белом свете!
Она идет, и кучу кого раздавливает. Мы считаем, что мы выжили, потому что наша теоретическая база мощнее. Рустам, когда делал свой идеологический кооператив, сначала проваливался. Потом прочел книгу, послушал курс лекций по социотехнике, и у него начало получаться. Если ты владеешь этой гуманитарной теоретической базой, и теория не оторвана от практики, выживаемость групп и сообществ повышается в разы.