Нужен ли Маркс в марксизме

Источник: livejournal

Когда обсуждается когнитариат как потенциальный политический субъект, очень часто звучит мысль о том, что все актуальные идеи марксизма находят в этой среде живой отклик, а вот язык и терминология — нет. Сам термин «марксизм» ассоциируется с архаикой и с провалом практических экспериментов 20 века. И если все эти идеи переложить на другой язык, в другую терминологию, то такой криптомарксизм имел бы все шансы набрать вирусную популярность, особенно в условиях дефицита живых альтернатив правым идеологиям.

Насколько вообще название «марксизм» является актуальным? Мы давно не называем теории по имени основателя. Именование марксизма было крайне важно для его отделения от других социалистических теорий, которые существовали во множестве, и уж тем более — когда сам Маркс конкурировал за политическое и идейное лидерство.

Само наименование, «марксизм», ограничивает теорию в развитии. Действительным содержанием марксизма может быть только тот набор идей, которые были написаны самим Марксом. В этом случае теоретические дискуссии о марксистских вопросах сводятся к тому, насколько правильно или неправильно поняты написанные Марксом идеи. Это важное и нужное дело, и есть люди, которые им занимаются глубоко, например, Рауф Фаткуллин.

Но обратной стороной становится догматизация теории, так как в этой парадигме все новое либо должно выводиться из трудов Маркса (а значит, объявляется вторичным), либо вступает с ними в противоречие (а значит, объявляется вредным ревизионизмом). Но теория мертва, если она не развивается вместе с изменением действительности и ростом наших знаний о ней.

Соответственно, учению, созданному Марксом, нужно какое-то имя. А есть ли вообще потребность в таком имени? Может быть, пора разобрать марксизм на составляющие, и каждую индивидуально развивать в соответствии с современными знаниями? Антропологию по Грэберу, денежные процессы по ММТ, надстройку по новому институционализму, производительные силы по клиодинамикам, философию как системное мышление...

Не все так просто. Дело в том, что марксизм — это целостная система. Любая часть этого учения обретает законченный смысл благодаря своему включению в сложные отношения с другими частями, а также своей роли в рамках более широкого контекста — связывая сам марксизм с реальными общественными процессами.

Ведь марксизм, прежде всего, появился не как объяснительная философия, а как средство для изменения действительности. Его природа — это деятельностный характер теории. Уже из этого, например, следует, почему из него нельзя выкинуть диалектический материализм: марксизм претендует на теорию по изменению реальности, а значит, необходимо понимать, как именно идеи связаны с материальными процессами.

Диамат устанавливает источник самих идей — разрешение противоречий между нашими знаниями в общественном сознании и материальной действительностью. Но так как сами знания являются результатом разрешения прошлых противоречий, то мышление есть отражение процесса разрешения противоречий в процессах развития самой материи. А это значит, что общественное бытие не может быть изменено произвольной идеей, которую надо просто выдумать.

Но этого мало. Если материя первична, то как с помощью идеи, теории, можно изменить ход материальных процессов? На этот вопрос отвечает исторический материализм. Идея становится силой, когда овладевает массами, то есть когда собственный уклад жизни множества людей порождает потребность в новой идее для разрешения накопившихся противоречий в общественном сознании (в надстройке), в производственных отношениях (в базисе) и в уровне развития производительных сил. Действия масс при помощи новых идей позволяют это противоречие устранить.

Эта связь между сознанием и материей осуществляется в активном преобразовании природы, то есть трудом. Именно поэтому труд становится субстанцией человека, соединенного через труд с природой, производящего в труде материальные условия своей жизни и собственное мышление, а через них самого себя. Но он же в развернутой форме оказывается и субстанцией жизни общества, задавая базис — производственные отношения между людьми, который определяет надстройку — отражение этих отношений в сознании общества, в правовой, политической, культурной и иных формах.

Субстанциональность труда в экономических процессах требует объяснения, так как в буржуазном обществе она скрыта под вуалью товарного фетишизма — восприятия предметов как источников тех внутренних свойств, которые на самом деле им приданы общественными отношениями. Вскрытие этого фетишизма требует глубокого погружения в экономику, в трудовую теорию стоимости и теорию прибавочной стоимости, чтобы раскрыть секрет превращения форм и способности капитала выступать самостоятельным источником богатства и власти. Без этого невозможно объяснить господствующее положение тех, кто не трудится.

Такое разделение людей по их роли в системе общественного производства, — классовое разделение, — становится теоретическим средством выделить те самые группы людей, прогрессивный уклад производительной деятельности которых вступает в противоречие с общественным устройством, и которые являются субъектом социальной трансформации, то есть двигателем процесса исторического развития — теории классовой борьбы. А отделение их от других классов, материальный интерес и господствующее положение которых неизбежно связаны с защитой существующей системы, делает теорию классовой борьбы неизбежно революционной.

Революционный, скачкообразный характер развития в свою очередь детерминирует фазовость процессов социального развития. И как следствие, выраженные этапы социально-экономической формации более-менее целостно устроены, с одним господствующим экономическим укладом, который подчиняет себе остальные и организует их в способ производства — что составляет формационную теорию.

Все эти компоненты опираются друг на друга, и благодаря каждой из них марксизм неотрывно связан и с материальными процессами, и с сознательными — как индивидуального мыслителя, так и исторического социального субъекта.

Однако мало понять, что марксизм есть система компонентов, нужно еще учесть, что эта система опять же строго диалектически материальна: любое явление, выраженное в понятиях, существует только как форма, то есть материальное воплощение определенного материального отношения. Иначе говоря, мы смотрим не только на набор частей, но и на иерархию абстрагирования, где абстракции явлений не имеют смысла, если от них невозможно подняться до конкретики — до тех предметов, процессов, субъектов, которые выступают их формой, воплощают их материально. И чем выше мы поднимаемся, тем сложнее, обширнее, разнообразнее наш предмет изучения.

Таким образом, из марксизма нельзя выдернуть какую-то часть случайным образом и заменить на другую, похожую функционально. Однако можно взять любую часть и развить ее: изучить изменение воплощающих ее форм, а соответственно и дополнить ее понимание новой глубиной и актуальностью. Именно так, например, в марксизм вписалась теория империализма Ленина. И здесь действительно может помочь современная наука, феноменологически изучающая отдельную частную область — при условии, что мы прослеживаем сохранность связей со всеми остальными частями и остаемся в рамках материализма.

Ввиду своей комплексности марксизм не укладывается ни в одну узкую сферу, частную научную область, что отнюдь не облегчает эту задачу. Он как бы поворачивается разными гранями тому, кто на него бросает взгляд. Как можно его определить? Для одних он — экономическое учение; для других — философская система; для третьих — метод исторического анализа; для четвертых — политическое орудие завоевания власти. Нельзя начать развивать марксизм, не понимая, что это единый блистающий множеством цветов бриллиант, а не набор отдельных разноцветных стекляшек.

Высокая трудность такого развития в сочетании с вышеупомянутым догматизмом, к сожалению, способствует не столько стабильности, сколько окостенению марксизма, из которого эрозия времени постепенно выдувает и вымывает живое наполнение, оставляя только нерушимый скелет и пустую застывшую оболочку. Даже мощная школа марксистской мысли, опережающая и превосходящая все остальные школы социалистической мысли, вместе взятые, оказывается неспособна поддерживать живое развитие этого организма, нуждающегося в периодическом сбрасывании оков старого панциря.

И все же развивать его необходимо. Мы можем дать ему любое имя, но об одном ракурсе забывать точно нельзя. В центре этого учения — труд как практическая, материальная связь человека и природы. Но эта еще и связь человека с самим собой, что несет мощный гуманистический заряд. В труде человек вырывается из оков животной природы, создавая орудия — свои внешние органы. Он производит свое материальное и духовное бытие, и через него — самого себя, и тем самым он реализует свою универсальность и свою свободу от внешней предопределенности условий своего существования.

Освобождение труда, преодоление отчуждения — это прежде всего возвращение человеку его собственной родовой сущности. Это разрушение той стены, которая превращает продукт его собственной деятельности — будь то товар, деньги или общественные институты, — в "какую-то вещную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчеты". Это уничтожение угнетения человека и природными стихиями, и другим человеком, и обществом. И это — начало подлинной истории человечества.