О дурной бесконечности, или Бэтмен, Далио и Арриги
Источник: vk
О дурной бесконечности, или Бэтмен, Далио и Арриги
Культура зеркалирует нам то, что сейчас захватывает наши мысли и чувства.
Вот Бэтмен всегда занимал особое место среди супергероев, отражая в себе как персонаже базовые противоречия социального устройства, и потому представлял крайне благодатное поле для их культурной проработки и переосмысления. Вся франшиза построена на прекрасных диалектических парах, порождающих друг другу и вступающих в противоборство — это богатство и преступность, социальные проекты и деградация городской среды, супергерои и суперзлодеи, законность и возмездие, травматизация и предназначение, сверхспособности и бессилие одного человека. Мало где еще можно найти такой богатый материал.
Осторожно, спойлеры!
Просматривая новую интерпретацию истории Уэйнов и Готэма, я не мог отделаться от мысли, что еще не видел произведения, которое бы лучше демонстрировало категорию дурной бесконечности. Стилистика, монтаж, режиссура, динамика, игра актеров и сам главный герой — нищая реинкарнация Роршаха — всё своей унылостью призвано подчеркнуть, что эта бесконечность именно дурная. Но я имел в виду не это. Сама история, рассказанная фильмом, прекрасна в своем буржуазном банкротстве.
Богатый филантроп, «атлант» с самыми высокими духовными качествами и здоровой психикой, верящий в добро и институты демократии, решает направить свое богатство и свои силы на спасение города, и оказывается уничтожен, следуя своим собственным семейным ценностям. Его уничтожают его доброта — ведь он спас жизнь будущему мафиозному боссу, его любовь — ведь он ради жены обращается к тому за помощью, его совесть — ведь он не готов мириться с убийством и собирается сдаться в полицию. Но самое главное, все его благие начинания отрицаются капиталистической системой — его фонд обновления Готэма, воплощающий стремление спасать людей и помогать им, становится фундаментом организованной преступности, контролирующий наркотики и коррумпирующей всю городскую власть. Самые лучшие стремления и идеалы порождают самые темные результаты — и убивают Томаса Уэйна.
Но его смерть порождает Бэтмена, который по ночам наводит страх на мелкую шушеру на улицах города. Бэтмен — воплощение травмы Готэма. Он отрицает наследие отца — богатство, фонд, социальное положение. Думая, что занимается исцелением, наводя ужас на преступников, он лишь осуществляет ретравматизацию, порождая свое «альтер эго» — Загадочника. Который весьма эффективно (в отличие от Бэтмена) разрубает узел коррупции, используя его же арсенал, — страх и насилие, — и попутно открывает Брюсу глаза на то, чем тот на самом деле является.
Вот тут и должно случиться некоторое снятие через катарсис главного героя и нас вместе с ним. Но оно невозможно в буржуазной парадигме, поэтому вместо снятия противоречий главный герой приходит к повторному отрицанию — он отрицает свою травму, свое стремление к возмездию и стремление города к насильственному разрушению порочной системы, и ищет исцеления в том, чтобы прекратить порочный круг ретравматизаций и вместо наведения страха и возмездия стать символом… помощи и спасения.
Весь цикл завершается. Мы снова имеем решение проблем в том, что нужно быть здоровым и честным человеком, который должен стремиться не исправить систему, а помогать другим людям. Мы снова должны пытаться идти путем Томаса Уэйна, рассчитывая на другой результат — именно об этом говорят нам главный герой и новая мэрка Готэма: мы не должны что-то менять, а должны просто верить в то, что город может исцелиться, а социальные институты снова завоюют доверие граждан. Как говорит нам сообщество анонимных наркоманов, «безумие — повторение одних и тех же ошибок в ожидании разных результатов». Если есть какой-то более художественный способ показать, насколько современное буржуазное сознание впало в безумие, чем этот фильм, то я его не знаю.
Но, как я говорил, культура только зеркалирует нам то, что заботит нас самих. А вопрос дурной бесконечности заботит меня в связи с тем, что давеча Рэй наш Далио замахнулся не менее чем на научный исторический материализм. В своей книге «The Changing World Order: Why Nations Succeed and Fail» 2021 года, которую я, как водится, не читал (а придется…), но осуждаю, он открывает объективные закономерности общественного развития человечества. Руководствуясь этими научными знаниями, он предлагает начать осознанно влиять на ход развития человечества, замедляя или ускоряя исторические процессы. Суть его открытия вы можете пронаблюдать крайне наглядно в небольшом увлекательном видео.
Access restricted
Основное содержание идеи Далио состоит в следующем. Глобальная история человечества состоит в постоянной смене лидерства в мировом порядке. Голландию сменила Британия, Британию сменила Америка, и сейчас эпоха Америки идет к закату, и Китай готовится перехватить у нее мировое лидерство. Каждая империя возникает в мирный период после глобального конфликта на фоне заката предыдущей через расширение своих торговых операций и экономический рост. Но обретая могущество и вес в мировой торговле, она завоевывает премиальную позицию для своей валюты, которая становится мировым стандартом денег. Это дает ей возможность расширять эмиссию и надувать экономические пузыри. Рост неравенства и лопающиеся пузыри приводят ко внутренним конфликтам внутри империи. Эти два фактора ослабляют ее позиции на мировой арене и дают возможность другим странам вступить с ней в военные противоборства. После периода военных конфликтов какая-то другая страна выходит из них победителям и повторяет тот же цикл.
Это прекрасный образец буржуазной мысли! Жаль у нас нет своего современного Маркса, который мог бы написать про «нищету философии» — но уже не в ответ Прудону, а Далио. В этом произведении прекрасно многое, но выделим самое главное:
• Закаты империй вызваны ростом неравенства и некачественным финансовым регулированием. Снижай неравенство, улучшай регулирование, дольше продержишься.
• Империи сменяют друг друга в бесконечном цикле. Дурная бесконечность обещает вечность и неизменность мировой капиталистической системы.
Тем не менее, мысли о смене мирных эпох экономического роста, заканчивающихся внутренними конфликтами, и периодов финансового роста, заканчивающихся внешними конфликтами, основаны на богатом историческом материале и вызывают закономерный интерес. Но только проблема в том, что эта смена уже была исследована и описана в трудах марксиста, товарища Джованни Арриги, в книге под названием «Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени», которая вышла еще… в 1994 году.
Действительно, Арриги тоже исследует смену мирового капиталистического гегемона не протяжении пятисот лет. Он описывает, как Голландия сменила Италию, Англия сменила Голландию, Америка сменила Англию, и пишет про конец американского цикла, после которого власть должна перейти к странам ЮВА. Он выделяет периоды материального расширения, которые заканчиваются сигнальным экономическим кризисом в результате перенакопления капитала, после которого наступает фаза финансового расширения, которая заканчивается терминальным кризисом в форме военных конфликтов и сменой мирового гегемона. Арриги предполагает, что мы в 70-х годах прошли сигнальный кризис американского цикла, запустивший финансовую накачку и надувание пузырей, и приближаемся к терминальному.
Многие идеи Арриги удивительно похожи на идеи Далио (ой, простите, наоборот), в частности, идея о периодах торговой и финансовой экспансии, о внутренних и внешних военных конфликтах на «стыках» эпох. Но нас сейчас интересуют, наоборот, коренные отличия между этими исследователями.
Арриги смотрит на все стороны этого процесса диалектически. В его исследовании вскрывается вся система внутренних противоречий капиталистического процесса, которая вызывает к жизни процессы развития. Давайте взглянем на них подробнее.
Начнем с того, что Арриги сконцентрирован не на борьбе империй, а на развитии мирового капиталистического порядка. Именно поэтому в его фокусе находятся не любые государства, а те страны, которые составляют ядро капиталистического развития. Это Италия, Голландия, Британия, Америка. Начинается развитие капитализма с развития мировой торговли в городах-государствах (Венеция, Флоренция, Генуя и Милан) и заключается в создании мировых торговых путей, системы их защиты и сетей дипломатии и финансовых отношений. То есть мы уже видим, что в фокусе находится не просто локальное могущество, а те общественные системы, которые порождаются и становятся инструментом завоевания такого могущества.
Арриги вскрывает чередование периодов торгово-производственной экспансии с периодами финансовой экспансии, но находит в их основе вполне объективные закономерности: любой торгово-промышленный рост приводит к такому перенакоплению капитала, вложение которого в расширение торговли и производства становится невыгодным, так как начинает снижать прибыль. Именно этот капитал устремляется в финансовые спекуляции, прежде всего в кредитование власти и ее военной машины, где можно рассчитывать на прибыль, таким образом возникает конкуренция за капитал между интересами экономического роста и интересами финансового богатства. В отличие от выводов Далио о проблемах эмиссии, Арриги видит источником финансовых кризисов внутренние свойства капиталистических процессов — перепроизводства капитала и падения нормы прибыли. Именно устремление капитала в финансирование власти, ее потребности в экспансии и борьбы за рынки. Так богатство, создаваемое сотрудничеством между мировыми экономическими центрами на периоде экономической экспансии, само становится залогом их антагонистической конкуренции в борьбе за сохранение своей прибыли по мере перенакопления, создаваемого этой экспансией.
Смена гегемона по Арриги осуществляется в процессе постоянной диалектической борьбы двух начал: территориализма (стремлению к установлению своей власти над территориями) и финансиализма (стремлению зарабатывать больше денег). Эти два начала идут рука об руку, но не в гармоничном союзе, а в противостоянии: либо капитал финансировал расширение власти, либо власть служила средством расширения капитала. Города Италии во главе с Венецией впервые сосредоточились на заработке денег и не занимались завоеваниями. Но Голландия, военная сила и искусство которой выросла во внутреевропейской борьбе, захватывала мировые торговые пути и финансовые сети, и породила европейскую систему власти. В отличие от нее Британия вновь концентрируется на том, чтобы стать центром мировой торговли, и все свои военные операции и колониальные планы подчиняет именно этой задаче. Наконец, Америка, приходя на смену Британии, вновь использует экономические системы для установления мирового порядка под своим началом.
Но эта борьба власти-ради-денег против денег-ради-власти не является порочным кругом — она создает восходящую спираль. На каждом этапе новая гегемония вбирает в себя достижения предыдущей. Торговые и финансовые сети Генуи обогащаются иберийской внешней защитой, но Голландия интернализирует их. Британия помимо финансовых, торговых и военных сетей интернализирует еще и промышленные, производственные отношения, а Америка — организационные, включая административное планирование и розничные сети. Мы видим не повторение цикла, а направленное развитие. Причем это направленное развитие восходит от дерегулированного рынка ко все более и более регулируемых форм отношений. От независимых торговцев к финансовым и торговым сетям, от сетей к государственно-декретированным торговым компаниям, от компаний к регулируемым колониальным цепочкам поставок с мировой производственной специализацией, от колониальных поставок к вертикально интегрированным транс-национальным компаниям. Каждый виток приводит к усложнению системы, к вовлечению в него все большей части мира.
Наконец, система вбирает в себя все торговые и производственные отношения. Товарами становятся и земля с ее природными ресурсами, и рабочая сила — само население стран. Но сами они не являются продуктом капиталистического производства, не подчиняются его законам. Более того, промышленное производство, требующее ритмичности и непрерывности, начинает противоречить рыночной логике поиска максимальной прибыли, которая порождает высокую волатильность в цепочках поставок и распределения.
Арриги ищет и следующий виток: что будет инернализировано в капиталистических отношениях юго-восточной Азией? Он видит на примере Японии новые способы интеграции цепочек поставок, которые с одной стороны состоят из глубоких многоуровневых иерархий подрядчиков и субподрядчиков, но с другой стороны обеспечивают высокую экономию, гибкость при единых сквозных стандартах качества и системах производственного планирования. Сегодня, глядя на Китай, мы можем скорее говорить об интернализации процессов потребления, а то и самих общественных отношений.
Что еще важно, Арриги вводит способы измерения длины каждого цикла. По его оценкам расстояния между сигнальными кризисами выходит, что каждый новый цикл короче предыдущего, то есть история еще и ускоряется.
Подводя итог, хочу еще раз отметить принципиальные различия в подходе к анализу мировой истории в рамах буржуазного идеализма и диалектического материализма.
Буржуазный идеализм Далио видит проблемы капитализма в дефектах системы, которые можно просто исправить, чтобы сделать ее более гармоничной, а также бесконечную цикличность работы этой системы, обеспечивающую ее вечность и неизменность.
Диалектический материализм Арриги высвечивает, во-первых, процесс развития этой системы (расширение, замещение рынка планом, растущая капиталистическая интернационализация, сокращение длины цикла), во-вторых, вскрывает систему имманентных капитализму противоречий, которая является двигателем этого развития (территориальная власть и глобальные торгово-финансовые сети, экономический рост и порождаемое им падение прибыли, рыночная конкуренция и производственная кооперация, сотрудничество при экспансии и антагонизм при перенакоплении, экстенсивно-ориентированный империализм и интенсивно-ориентированный национализм).
И если оба они наблюдают одни и те же процессы и приходят к одним и тем же выводам о том, что мы подходим к концу текущего этапа финансового расширения, в конце которого мы видим неизбежное обострение международных военных конфликтов, которое должно завершиться установлением новой гегемонии, то значение этих событий все же вырисовывается совершенно разное.
Буржуазным мыслителям хотелось бы думать, что капитализм просто воспроизведет себя на новом витке цикла, и буржуазная культура, как художественная, так и научно-популярная, всего лишь отражает эту мысль, застревая одной ногой в дурной бесконечности, а другой — в идеализме. Но логика диалектического материализма подводит нас к тому, мы наблюдаем процесс постоянного развития, а это значит, что сам капитализм претерпевает такие изменения, которые неизбежно достигнут предела и сделают само продолжение его существования более невозможным.