Все везде одновременно плохо и бессмысленно

Источник: livejournal · vk

У Марии Бурик вышла достаточно на мой вкус неоднозначная книга «Виртуализированный мир капитализма». Довольно сложное произведение содержит целый набор независимых направлений для размышления, которые при однократном прочтении даже сложно распутать между собой. Тем не менее, хочется немного поразмышлять о парочке из них.

Первая мысль — про виртуализацию производства потребления.Углублюсь, чтобы раскрыть это нагромождение терминов.

Классический капитализм хорошо работает, увязывая между собой в динамическое равновесие несколько рынков: рынок труда (где оптимизируется рабочая сила), рынок товаров (где оптимизируются производимые блага) и рынок капитала (где оптимизируются инвестиции в производство). Динамическое равновесие обеспечивает, что производятся те товары и в том объеме, что их трудовая стоимость оказывается ниже того объема труда, который затрачивает работник, продавая свою рабочую силу ради их приобретения, то есть фактически что общество постоянно привлекает труда больше, чем тратит, создавая тем самым новые богатства.

В этой модели процесс расширенного воспроизводства осуществляется в рамках производственных отношений, опосредованных ценовым, денежным выражением стоимостей. Регулирование этого процесса не находится под контролем отдельных людей — процесс является саморегулирующимся на базе общественных институтов, то есть существует за рамками субъективного отдельных акторов, и скорее владеет самими людьми, чем подчиняется им.

Для нас уже привычно понятие виртуализации (отрыва от своей реальной, порождающей основы с выходом в противодействие ей) рынка труда и рынка капитала. Никого не удивляет, что фондовый рынок перестал играть исключительно роль регулирования инвестиционных потоков, а сам стал источником невероятного обогащения и хранителем триллионов необеспеченных реальным трудом долларов. Идея, что любой актив может дорожать не только за счет той прибавочной стоимости, которая будет произведена с чего помощью в форме востребованных потребителями товаров, но и сам по себе за счет — просто за счет ожиданий от дальнейшего роста его цены — хорошо иллюстрирует процесс такого отрыва от базы, а бегство работников и капитала из реального сектора, создающего богатства, в спекуляции, обеспечивающие перераспределение этого богатства — процесс подрыва собственной базы.

Даже на рынке труда мы смирились с тем, что люди на bullshit jobs получают больше, чем трудяги на рабочих местах с однозначно понятными задачами; что верхние должности в иерархии скорее оказываются за теми, кто преуспевает в карьеризме, чем за теми, кто больше занят реальным делом; что денежный перегрев рынка ведет к дефициту специалистов, которых максимально выжимают из-за того, что они слишком дороги, а расходы на поиск персонала растут в ущерб росту его зарплат, ведь на низкие зарплаты людей становится все сложнее найти. Наконец, что защищенность большинства рабочих мест и трудовые права работников вместе с ростом благосостояния общества начинают сжухиваться, а не развиваться, а вся автоматизация направляется на интенсификацию работы до полного превращения в ад, а не на облегчение и гармонизацию труда.

Но Мария в своей книге открывает процесс виртуализации и на третьем рынке — на рынке товаров. Капиталу уже недостаточно для привлечения работников к труду покупать их рабочую силу по ее стоимости воспроизводства, ведь эта стоимость снижается день ото дня благодаря развитию производительных сил. Постоянная потребность в расширении рынков сбыта требует, чтобы спрос постоянно увеличивался, то есть чтобы потребности населения постоянно возрастали. И здесь расцветает третье плечо виртуализации — производство потребления, то есть деятельность, направленная на создание у людей удобных бизнесу потребностей.

Эта деятельность не ограничивается рекламой товаров: она производит теперь и самого потребителя, точнее, модели его поведения. Люди как социальные существа усваивают модели из своей социальной действительности, соответственно, воздействуя на культуру, возможно влиять на то, какие модели будут усвоены человеком, какие способы удовлетворения потребностей он будет рассматривать в качестве приемлемых и предпочтительных. Реклама и массовая культура уже давно воспроизводят условия не просто для продажи отдельных впечатлений или переживаний, а для продажи всего образа жизни, мышления, самоидентификации — то есть на создание самого жизненного опыта.

В буржуазной саморефлексии в качестве зеркала этого явления мы недавно получили прекрасный фильм «Всё везде и сразу». Давайте посмотрим, как чудесно это произведение иллюстрирует концепцию Марии Бурик в захватывающем визуальном фейерверке кинематографа!

Фильм характерно начинается с изображения действительности. Для ее изображения выбраны самые знакомые краски невроза, разочарования, бессилия, хронического стресса и отчаяния. Наша буржуазная реальность отражена в форме того кошмара, который как нельзя лучше ей подходит: разваливающийся бизнес по уши в долгах, распадающаяся семья, неостановимый поток бытовых и социальных забот, черепки собственных амбиций. Это мир неудачи, сожаления и самобичевания главной героини — казалось бы, любящий муж, повзрослевшая дочь, свое дело должны быть синонимом свободы и гармонии, но вместо поддержания человека они погребают его под собой, и дополняет их нависающее абсолютное зло — представитель налоговой, то есть системы, левиафана, подминающего героиню под себя угрозой ее в любой момент окончательно уничтожить. Как характеризуют эту реальность сами герои, «наихудшая версия себя» и бесконечный цикл «стирка, налоги, стирка, налоги».

Этой реальности фильм противопоставляет множество «альтернативных» версий главной героини. Хотя они и выдаются за альтернативные, по мере продвижения по сюжету мы видим, что это всего лишь набор субличностей, отражающих ее мечты и страхи. Эти субличности не полноценны, они фрагментарны — ведь они выступают порождением не самой Эвелин, а той самой массовой культуры, которая их производит. Каждая из них создана не жизненным опытом, а произведена — кинематографом, рекламой, новостями, бог знает чем еще. Они шаблонные, типовые, узнаваемые настолько, что зритель не может отличить, где переходящие в комедию постмодерновые референции обнажают всю суть происходящего: не желая жить своей жизнью в безжалостной капиталистической реальности, человек находит альтернативы только в чужих образах, сфабрикованных на продажу этой самой капиталистической реальностью.

Пожалуй, это очень хорошая демонстрация того, что Мария Бурик в своей книге описывает как фрагментарность современной личности, которая независимыми субличностями проживает навязанный ей предприятиями производства потребления разный опыт, переключаясь между ними и не смешивая их в целостное мироощущение: тут живет пляжным отдыхом моя отпускная ипостась; вот заботится о здоровье на йоге другая часть; вот переживает трогательное кино третья; тут заходится злобой в комментариях под новостями четвертая… Совершенствуя каждую их них по отдельности по культурным лекалам и легко переключаясь между ними, человек не находит себя, не связывается в целую личность, так как само его бытие остается фрагментированным: работа для денег, отпуск для отдыха, одежда для статуса, йога для здоровья.

Человек не может не протестовать против собственной фрагментаризации. Особенно, пока он еще не овладел ей в совершенстве, пока не разделился окончательно — что особенно характерно для подросткового возраста. Поэтому Жобу Тупаки кладет на бублик «все», все субличности, все сразу, в попытке собрать себя обратно. Но нет, без диалектической основы для снятия противоречий многообразие не соединяется в развивающуюся личность. Она находит только тупик постмодернизма, в котором все версии, все варианты, все возможности, все исходы равноценны, но бессвязны, а потому — полностью безразличны. Глухой нигилизм и безразличность бытия — не то ли мы наблюдаем у огромного числа людей, которые ходят на работу, ездят в отпуск, смотрят фильмы, общаются с друзьями и родственниками, оставаясь в безразличии к своему бытию в его калейдоскопичности?

Даже само «переключение» производится по триггеру, который, как мы видим, должен быть лишен всякого смысла. Герои должны постоянно делать что-то необычное, неожиданное, спонтанное. Нужно проявлять _креативность_, ту самую, которая является тенью реального творчества, которая генерирует пустое разнообразие, а не создает что-то новое, обогащающее нашу вселенную. Мы видим в кадре в худшем смысле тик-токовый шквал «неожиданностей», которые направлены исключительно на краткую встряску внимания, и которые поставлены на такой поток, что в нем смывается вся внезапность и оригинальность. Это мир, где все такие разные, я один как все.

В чем же находит выход автор фильма? Ох, зря вы ищете ответы в современных буржуазных произведениях! Они и вопросы-то не задают, даже саму проблему вам предлагают разглядеть самим. Конечно, мы находим в качестве ответа все побеждающие любовь, доброту, терпение и принятие. Если вас любят и принимают, вам будет легче смириться со своей действительностью и покориться своей фрагментаризации. Зрители счастливы, жизнь продолжается.

Но куда интереснее, в чем видит спасение Мария Бурик. Как же по-настоящему связать опыт субличностей, как не забыть про бублик постмодернисткого отсутствия смысла, а снять его, вернуться к целостному бытию — не на личном, а на общественном уровне? Конечно, только через полное усвоение всего человеческого (не профессионального, а именно человеческого) опыта через все достижения человеческой культуры и его реализации в полноценном субъектном участии во всеобщей деятельности по преобразованию человеческого общества.

Но возможно ли это, и какими путями? Увы, есть сомнения. Пожалуй, не откажу себе в удовольствии покопаться в книге Марии еще немного в отдельном посте.

P.S.Вот несколько выдержек из книги Марии. Попробуй догадайся, что это не про "Everything Everywhere All at Once" написано!

"Виртуализация социальных процессов предполагает точечные коллективы и точечное включение в них индивидов. Поскольку первичные коллективы связаны между собой или опосредовано, через деньги, или только потому, что один и тот же индивид является их членом или входит в коллектив, образованный на их пересечении, индивид воспроизводится в таких коллективах тоже не целостно, а частично, фрагментарно. Не просто одномерно, а именно фрагментарно. На различные аспекты этой фрагментарности уже обращали свое внимание современные исследователи. «Вместе с разделением труда разделяется и сам человек», — пишет Энгельс в «Анти-Дюринге». «И это — как нельзя более краткая и емкая характеристика мира «дивидуумов» («делимых»), людей, раз за разом расщепляющихся вместе с тем, как они сталкиваются все с новыми и новыми закрытыми, «замкнуто-органическими» общностями, частью которых вынуждает их становиться мир частной собственности. Новые встречи и новые люди вместо того, чтобы стать еще одной ступенькой на пути становления универсальной, открытой навстречу миру личности, лишь усугубляют ее внутреннюю раздробленность. Ведь подлинная универсальность никогда не родится из нагромождения частичных масок» [8], — добавляет Дмитрий Столяренко, рассуждая об этой тенденции разделения, доведенной до крайности.

Тотальная фрагментарность человеческой жизни основана на том, что в различных сферах жизнедеятельности и различных «практиках» человек занимается не различными аспектами одного и того же дела, а разными делами. На этом основывается и такое явление, как межролевой конфликт, хорошо знакомый каждому современному человеку, в нем же — корень одиночества людей, которые являются фрагментарными членами фрагментарных и тоже делимых первичных коллективов, в которых человек живет только как отдельный какой-то аспект, фрагмент себя же.

Виртуализация коллективности заключается в виртуализации самих социальных процессов, порождающих отделение общения по поводу дела от дела. Это связанно с фрагментарностью и дальнейшей фрагментализацией, когда коммуникация становится отдельным делом, приобретающим самостоятельное значение по отношению к тому делу, по поводу которого она осуществляется. Поэтому она вполне может полностью «заминать» дело или занимать намного больше места, чем дело, быть более важной, значимой и более обязательной, чем дело и в конечном счете выполнять совсем не те функции, которым она якобы служит.

Потому перепроизводство никому не нужной информации является неотъемлемой и обязательной частью современных социальных процессов, неотъемлемым элементом производства частичной коллективности. Оно вовлекает и утилизирует значительные человеческие ресурсы в любой «реальной» сфере деятельности. Этот процесс, беспощадный в своей бессмысленности, превращает человека в машину по производству бессмысленной информации. Особенно это относится к воспроизводству управления некоммерческими сферами в формах, необходимых для функционирования капитала как господствующего общественного отношения.

..по мере виртуализации социальных процессов империалистической стадии капитализма, по мере того, как в производственных процессах взаимодействие индивидов не просто становится взаимодействием по поводу производства и функционирования вещей, а отрываясь от этого непосредственного производства и функционирования вещей, приобретает самостоятельную значимость, эта необходимость отпадает. Происходит отход от целостной картины мира в сторону способности функционировать в разрозненных актах восприятия, переработки и передачи информации во всех сферах общественного производства, в том числе и в воспроизводстве себя как члена общества. Это предполагает деструкцию философии, науки, религии и морали как форм общественного сознания. Самим характером производства мышления отрицается образующий мировоззрение (то есть целостную картину мира) принцип всеобщей связи, какие бы формы он не принимал. Место картины мира занимают сменяющиеся информационные картинки, предназначенные для одноразового, пусть даже и повторяющегося потребления. Единственное, что остается — контекст и поликонтекстуальность, то есть различный характер потоков информации, позволяющий отличить один поток от другого, например, спортивные новости от прогнозов погоды.

Безразличные по отношению друг к другу фрагменты могут не просто соседствовать между собой во времени, но и протекать одновременно, никак не затрагивая и не задевая друг друга. Но ни один из них не захватывает такого индивида полностью и даже не претендует на это, потому не конфликтует с другими фрагментами. Потому, например просмотр фильма, вызывающего вполне реальный ужас или сопереживание герою, вполне совместим с наслаждением от вкуса попкорна и другого, традиционного для кинотеатра, фаст-фуда, который одинаково совместим как с комедийным, так и с драматическим «одноразовым» кино.

Так производится клиповость сознания современного фрагментарного индивида. Клиповое сознание предполагает разобщенность и несвязность взглядов на мир. Индивид верит в самого примитивно представляемого бога (по религиозным праздникам) и в науку одновременно, разделяя единицы информации, относящиеся к науке и к религии, но не связывая их между собой. В одном и том же индивидуальном сознании могут соседствовать, не пересекаясь и не вступая в конфликт, и обломки древнего анимизма, и мировые религии, и вполне современные научные знания. И все это определяет те или иные не связанные между собой действия индивида, осуществляющиеся в непересекающихся, разрозненных сферах жизнедеятельности. Наряду с этим существуют и функционируют политические, экономические и т.д. мемы-клипы. Их объем может быть больше, может быть меньше. Для индивида все выступает как единица информации — мем, не связанный с другими мемами. Они существуют как бренды, рассказывающие о неизвестных практиках или маркирующие старые определенные «практики», которые должны быть воспроизведены, раз информация поступила."