Либертарианцы и коммунисты против диктатуры

Источник: livejournal

Послушал дебаты Алексея Сафронова с Ватоадмином.

И послушал дебаты о свободе на Красном Маяке.

Мое общее впечатление о прослушанном — есть вопрос, по которому все стороны во всех дебатах имеют больше общего, чем различий.

Это не вопрос о том, что законность — это хорошо (потому что разногласия тут только в том, в чьих интересах будут написаны законы). И не в том, что насилие в адрес политических оппонентов является нежелательным (хотя даже либертарианец, критикуя действия большевиков после взятия власти, оправдывает действия Милея по усилению силовых структур и ограничению прав профсоюзов, потому что они противодействуют ему в проведении политики, будучи научен печальной историей демократического опыта Альенде).

Но главная дискуссия строится вокруг вопроса о монополизации власти. Я как-то давно писал:

"Дело в том, что к коммунизму стремятся и коммунизма боятся по одной и той же, общей причине: люди хотят взять свою жизнь снова под свой контроль.
Первые не хотят существовать в постоянной зависимости от капиталистического хаоса, диктата рынка и закономерностей работы несущейся в пропасть машины, которую они не могут охватить — и мечтают взять под сознательный контроль все общественное бытие, надеясь, что обуздание необходимости это освободит их от бесконечной случайности.
Вторые страшатся самого факта управляемости общества (экономики, прогресса или даже собственной генетики); мечтая сохранить право на свободу и автономию в устройстве своей жизни, они бросаются в объятия случайности и стихийности, чтобы сохранить иллюзию равенства всех перед ней."

Вот это желание иметь контроль над собственной жизнью — оно общее для всех. А разделяет лагеря представления о том, как влияет на этот контроль частная собственность:

Либертарианцы полагают, что частная собственность — последний оплот, позволяющий человеку сохранить свою агентность и какой-то контроль. Коммунисты — что частная собственность представляет собой утверждение прав для немногих путем отъема таких возможностей у большинства.

И в отношении отдельной личности правда — за коммунистами, потому что они видят общество сквозь призму диалектического материализма, требующего смотреть на реальное распределение прав, а не виртуальное, потенциальное. Да, в потенции каждый может обладать частной собственностью и через это повысить контроль над своей частной жизнью; но материальная реальность такова, что в обществе развитого товарного производства на индустриальной основе владение собственностью для меньшинства возможно только до тех пор, пока большинство не обладает ей и вынуждено продавать свою рабочую силу ради заработка на средства для жизни. Потенциальное равенство в возможностях оборачивается реальным неравенством в них, которое происходит из институтов наследования, связей, неравных условий воспитания, неравных способностей, эффектов диверсификации, из-за которых крупный капитал прирастает быстрее мелкого, а главное — возможности конвертировать экономическую власть в политическую, получая доступ к закреплению и развитию оснований для сохранения неравенства: протекционизму, монополиям, зонированию, культурной сегрегации и так далее.

Однако есть еще и общественная сторона, касающаяся политической власти. Коммунисты полагают, что общество без частной собственности может управляться в интересах всех его членов, так как оно будет освобождено от диктата интересов капитала. А либертарианцы — что такая власть представляет наихудшую монополию, которую невозможно сделать подотчетной гражданам. И частная собственность, даже если она неизбежно ведет к концентрации капитала и даем ему средства для захвата власти политической, все же лучше, чем отсутствие таковой, что подтверждается наличием относительно успешных кейсов поддержания буржуазной демократии и отсутствием устойчивых кейсов демократии социалистической.

И тут, увы, правда на стороне либертарианцев... но правда горькая. Буржуазная демократия действительно сохраняет свою демократичность только благодаря тому, что противопоставляет власти политической альтернативный, но близкий ей по мощности источник власти — экономический, то есть власть капитала. Все хрупкое состояние буржуазной демократии представляет собой временный консенсус конкурирующих буржуазных элит, которым в фазе экономического расширения выгодно поддерживать законность и сменяемость своих ставленников через выборный механизм, чтобы не допустить узурпации власти одной стороной и ее использования для экономического поглощения активов другой. В обществе, где такой источник власти уничтожен за счет национализации всей собственности на средства производства, нет механизмов сконцентрировать достаточно политической воли и сил, чтобы как-то остановить ее узурпацию.

Но правда эта горькая. Во-первых, создать такие условия можно только в странах ядра и приближенных к ним форпостах, так как в других странах компрадорская буржуазия или ТНК имеют больше власти, чем национальный капитал, и рано или поздно там образуется экстрактивная диктатура. Во-вторых, фаза экономической экспансии всегда сменяется фазой финансовой экспансии, во время которой происходит не расширение всех рынков, а передел на фоне общего сжатия, обострения конкуренции и сокращения прибылей, завуалированных развитием спекуляционного сектора. В этот момент пространство для решений win-win схлопывается, а потенциальные выгоды от нарушения демократических механизмов существенно превышают издержки, ведь риски для проигравшего становятся экзистенциальными.

Можно подумать, что из этого следует вывод о принципиальной невозможности демократического коммунизма, что автоматически означает невозможность коммунизма вообще, ведь коммунизм, в котором власть над обществом осуществляет какая-то его часть, к коммунизму не имеет никакого отношения.

Но это, конечно же, не так. Это всего лишь означает, что коммунистическая демократия в обществе без частной собственности возможна только на условиях экономической эмансипации трудящихся, начинающейся в области собственного самообеспечения. И поиск демократии должен начинаться именно с того, каковы формы и условия для такой эмансипации.

Оглядываясь в прошлое, можно увидеть те краткие периоды истории, когда человечество открывало для себя просторы Сибири или земли Америки. Колонисты зависели только от земли, которая еще не полностью попала в частную собственность — они могли в любой момент уйти и организовать собственное хозяйство на собственных правилах. И даже объединиться, чтобы защитить себя от более сильных, спасибо "уравнителю".

Но сложное товарное производство, с промышленностью, глобальной экономикой и глубоким разделением труда, доходящим до международного уровня, сделало каждого отдельного человека или коллектив рабом системы общественного производства. Земля находится в чьей-то собственности, ресурсы находятся в чьей-то собственности, да и возможность собственного воспроизводства зависит от возможности принять участие в глобальном рынке — продать производимое и купить недостающее. Кто контролирует ваш доступ к экономике — к ресурсам, к возможности продать рабочую силу или производимый товар, — тот имеет над вами власть. Прямо — или через рынок.

Что может подорвать эту власть? Две вещи. Во-первых, потеря смысла принуждении человека к труду на другого. Неуловимый Джо потому и неуловимый, потому что нахер никому не нужен. Во-вторых, расширение условий для самообеспечения, дающие хотя бы небольшую, но собственную экономическую силу каждому. Наделенные этой силой люди будут иметь возможность свободно организоваться и объединить ее в борьбе за право устраивать свою жизнь самостоятельно.

И под условиями самообеспечения я подразумеваю вполне прагматичные, буквальные вещи, отрывающие человека от пуповины товарного производства. Это обобществление знаний и технологий — в форме opensource/open manufacturing. Это доступные устройства конечной материализации, позволяющие перевести в личное или локальное просьюмерство изготовление значительной части нужных человеку продуктов и ресурсов, типа воды, электричества, еды и т.д. И это безусловное право доступа к многократно зарезервированным компонентам глобальной инфраструктуры и роботизированным фабрикам, позволяющее любому человеку или сообществу воспроизводить нужные ресурсы и средства производства, построенное на принципах множественности юрисдикций без ограничений на переход между ними — то есть отсутствие границ для перемещения человека.

Как двигаться в этом направлении? Например, через разнакопление капитала и разработку системы создания таких свободных производственных фондов. Практической инициативой на этом пути является, например, проект ii.inc, действующий по пути развития нейросетей с открытым исходным кодом и открытого общественного фандрайзинга для создания коммунальных мощностей под его обучение, развитие и использование: https://ii.inc/web/whitepaper

Начав разговор о демократии в политике, мы неизбежно спустились к базису на уровне всего общества. Но и на уровне индивидуального поведения демократия — это не только культура участия в общественной деятельности, культура социального диалога на базе отношения взрослый-взрослый, не только преодоление буржуазного мещанства домохозяйства в условиях товарного производства.

Это прежде всего то экономическое основание, которое делает все эти вещи возможными: психологическое само-авторство, выстроенное на экономической самостоятельности вместо принуждения; расширенная от личных границ до своего социального окружения зона внимания и деятельности, обеспеченная расширенным экономическим сотрудничеством с другими на добровольной и выгодной для участников основе вместо корпоративных иерархий; это общечеловеческая принадлежность и вовлечение на базе неотчуждаемости от индивида всеобщих знаний и достижений, продукта всей суммы человеческой истории.

Обеспечить отсутствие диктатуры, отмены человеческой субъектности нельзя ни технически, ни методически, ни идеологически. Это можно сделать только путем преобразования порядка распределения экономической власти. Буржуазная революция сделала шаг в этом направлении, создав децентрализованные источники власти в виде частной собственности и капитала, но это была всего лишь полумера, на которой невозможно останавливаться. Движение вперед лежит не в ее дальнейшей концентрации и национализации, как представлялось социалистам двадцатого века, и даже не в анархосиндикализме кооперативов или предприятий по югославской модели, остающихся подчиненными общей системе ввиду частного характера своего производства в товарной экономике с глубоким разделением труда.

Она состоит в децентрализации производственных мощностей, совмещенной с реальным обобществлением знаний — но только с того момента, с которого становится возможным децентрализация самого человеческого труда, то есть когда деятельность человека перестает носить частный характер и составлять подчиненный момент машины общественного производства и превращается во всеобщий труд и свободное распоряжение этой машиной для прямого удовлетворения собственных потребностей.