Три орешка для лёвушки
Три орешка для лёвушки
YouTube30:11
Я очень много критиковал капитализм, но в этом ролике я обращаюсь к коммунистам, к тем, кто стоит на марксистских позициях. Я хочу поговорить о трех нерешенных проблемах марксисткой теории. Нет, не о тотальном планировании, не о системе распределения и не о справедливости. Я хочу обозначить те три проблемы марксисткой теории, из-за которых она остается маргинальным увлечением для узкого круга лиц.
Сегодня превосходный момент для триумфа социалистического движения. Мировая экономика погрязла в капиталистическом кризисе, надвигается опасность нового витка империалистических войн, по всем странам катится нарастающая волна протестов. Даже кинематограф год за годом выдает картины с откровенно антикапиталистическими посылами то об ужасах неравенства, то о кризисе буржуазной демократии, не способной справиться с глобальными вызовами.
Однако коммунистические и марксистские партии остаются маргинальным движением в большинстве не только развитых, но и развивающихся стран. Не видать рассвета нового интернационала, не слышны глашатаи коммунизма. Хотя события развиваются в полном согласии с концепциями исторического материализма, марксизм остается курьезом из прошлого на обочине мэйнстрима. Мне кажется, пришло время разобраться, почему.
Социализм или улучшенный капитализм?
Начать следует с вопроса, а что такое социализм? Когда люди говорят о левом повороте или реванше, они чаще всего подразумевают что-то из следующего: расширение гражданских свобод, снижение неравенства, повышение уровня жизни для масс, отсутствие кризисов перепроизводства, инклюзивная демократия, учитывающая голос каждого, решение локальных и глобальных экологических проблем, защита прав меньшинств и так далее.
Когда я это слышу, я понимаю, что речь идет не о социализме в марксистском понимании, а об улучшенном капитализме. Что такое социализм для марксиста и почему он не сводится к этим изменениям? Социализм для марксизма — это не исправление капитализма, а осознанное движение общества к коммунизму. А коммунизм представляет из себя новую формацию, основанную на новом способе производства.
Этот способ идет на смену капиталистическому так же, как капиталистический пришел на смену феодальному. Это произошло, когда развитие производительных сил достигло такого уровня, при котором значительная часть населения смогла освободиться от работы в натуральном хозяйстве для собственного обеспечения. Общество смогло перейти к высокопроизводительному товарному производству, и прежде всего к созданию и накоплению средств производства. Сегодня уже и в промышленности нужно все меньше и меньше людей, то есть на повестке стоит новый виток освобождения труда.
Коммунизм — это отсутствие частной собственности на средства производства, а значит отказ от деления на собственников капитала и на тех, кто вынужден продавать рабочую силу. Это превращение труда из анти-блага, к которому требуется экономическое принуждение, к высшей потребности человека по самореализации в общественно-полезной деятельности. Наконец, это отмирание государства как инструмента классового господства. Любой социализм без этих трех компонент — это не социализм!
Но есть ли у марксистов формула по переходу к этой новой формации? Без знания такой формулы невозможно понять, что же из себя представляет социализм, и что нужно делать, чтобы проложить путь к коммунизму. И такая формула у марксистов есть, но взята она прямиком из глубины истории 150-летней давности в неизменном виде. Вот эта формула: "обобществление собственности под диктатурой пролетариата".
Как только марксисты озвучивают эту формулу, вся разумная общественность отворачивается от них и расходится заниматься своими делами. Поэтому большинство левых готово говорить о чем угодно, но только не о построении коммунизма и не об обобществлении собственности под диктатурой пролетариата.
Почему? Почему марксистские лозунги так непопулярны? У нас есть две линии рассуждения о причинах. Первая состоит в том, что люди в своей массе глупы, что они не в состоянии понять марксистской теории и что у них промыты мозги буржуазной антикоммунистической пропагандой. Если придерживаться этой линии, остается единственный путь победить — манипуляция: необходимо обмануть эти массы самим, промыть им мозги своей пропагандой и продать им свои идеи в красивой обертке.
Но есть и второй путь — это попытаться разобраться, нет ли в сомнении масс зерна здравого смысла, и так ли актуальная та древняя формула, которую марксисты им предлагают? Спросите своих знакомых, и вы наверняка услышите, что они не приемлют ни одной из трех составляющих этой формулы.
Во-первых, пролетариат. Вы действительно хотите сказать, что общество будущего построит пролетариат, то есть люди, живущие изо дня в день продажей своей рабочей силы? Вы видите в нем авангард производительных сил?
Во-вторых, обобществление собственности. Сегодня собственность — это последнее убежище человека, которое обещает ему хоть какую-то защищенность и независимость. Вы предлагаете лишить людей последних средств, которые позволяют им заниматься самостоятельным воспроизводством? Чтобы никто не был заинтересован работать и общество вернулось в состояние безответственности?
В-третьих, диктатура. То есть анти-демократия? То есть произвол каких-то отдельных групп, находящихся у власти? Разве через диктатуру мы получим увеличение свободы и равенства, а не новые репрессий, завинчивание гаек и спецраспределители?
Пришло время задуматься — возможно, эти люди не так уж и глупы, и с этой формулой действительно что-то не так?
Пролетариат как революционный агент
Начнем с пролетариата как революционного класса. Ни одна революция не совершается сама по себе. Общество с его институтами может рухнуть, но построить новое может только организованная конструктивная сила. Какими свойствами обладает тот агент, который может возглавить революцию?
Во-первых, он должен бороться за непосредственные интересы людей. Массы не будут идти за ним на борьбу, если она ведет к ухудшению их положения.
Во-вторых, он должен иметь опыт коллективной деятельности и обладать высокой организованностью.
В-третьих, он должен осознавать свои классовые интересы, а не только непосредственные индивидуальные интересы, то есть обладать классовым сознанием.
Наконец, он должен иметь классовую заинтересованность в светлом будущем, то есть в новом способе производства и производственных отношениях.
На этапе буржуазной революции буржуазия обладала всеми этими качествами. А насколько им удовлетворяет пролетариат?
У пролетариата безусловно есть экономические требования, которые совпадают с непосредственными интересами рабочих, в частности, повышение зарплат, сокращение рабочего дня и социальные гарантии. Но главной его потребностью является создание или защита качественных рабочих мест, что одновременно соответствует его классовому интересу по воспроизводству себя как класса. Получается, какое будущее он хочет построить — общество... процветающего пролетариата?
Пожалуй, для Российской Империи в начале 20 века это было действительно прогрессивным требованием. Крестьянская страна отчаянно нуждалась в индустриализации, а индустриализация требовала внутреннего рынка, то есть повышения уровня жизни людей. Однако созданию мощной промышленности мешало место России в мир-системе, где она занимала позицию ресурсной периферии, из которой весь капитал вывозился в центр, а прибыль извлекалась архаичными формами эксплуатации за счет дешевизны рабочей силы, оставлявшей народ в нищете.
Мы видим, что непосредственные интересы крестьянства и пролетариата совпали и с национальными, и с классовыми интересами. Непосредственные интересы, то есть в улучшение положения трудящихся, были условием расширения внутреннего рынка. Национальные требовали делинкинга ради удержания капитала в стране. Классовые заключались в борьбе с компрадорской буржуазией и в то же время в создании рабочих мест в промышленности — дальнейшей пролетаризации.
В результате построение общества процветающего пролетариата оказалось наиболее прогрессивным решением, обеспечившим небывалый скачок развития. Но насколько такое общество является прогрессивным сегодня? Совпадают ли непосредственные интересы людей с национальными и классовыми интересами пролетариата?
Чтобы это выяснить, левые сначала должны найти этот самый пролетариат. В отличие от начала прошлого века, доля занятых в промышленности в России идет на спад. Причем эта тенденция действует не только у нас на периферии, но и развитых странах. Часть левого движения бросается на поиски пролетариата в развивающиеся страны, куда утекает промышленность в поисках дешевой рабочей силы. Давайте найдем пролетариат в Китае, говорят они — но уже и в Китае занятость в промышленном секторе уменьшается. Тогда мы можем найти его в Индии или Мексике — но и там, похоже, пик уже пройден. Что дальше? Будем надеяться на коммунистическую революцию в Африке? Но что если и там не успеют? Такое чувство, что промышленный пролетариат от нашего левого движения всячески ускользает!
Другие левые начинают искать пролетариат за пределами промышленности. Смотрите, люди без собственности на средства производства работают в сфере услуг, они получают зарплату в бюджетных организациях или уходят на самозанятость! Может быть, нам сплотить таксистов, которые привыкли работать каждый на себя и конкурировать друг с другом? Или вывести на протест офисных работников в борьбе за установку кондиционеров? И то и другое — важное и полезное дело, но мне кажется, что ни одна из этих групп не готова стать авангардом революции и не имеет классового интереса по строительству какого-то нового общества.
А как сегодня обстоят дела с национальными интересами трудящихся? Что-то поменялось в мир-системе за прошедшие сто лет? Да, и еще как!
Пролетариат в развитых странах, в ядре, занимает привилегированное положение рабочей аристократии. Его непосредственные интересы состоят в том, чтобы защитить это положение! Он, конечно, готов выходить на протесты, чтобы бороться и торговаться с капиталом за свою долю в прибылях, которые тот извлекает за счет системы неэквивалентного обмена. Но уж точно не в его интересах разрушать эту систему, обеспечивающему ему автомобиль, дом, экологичную еду, дешевую одежду, велодорожку и зеленую энергию.
А что с периферией? И там пролетариат больше заинтересован в том, чтобы защитить свои рабочие места! Выгодно ли ему бороться с транснациональным капиталом? Да, но вот беда — сегодня технологии ушли далеко вперед, и делинкинг от мировой системы разделения труда является практически гарантией остановки развития страны, а не ее условием. Действительно, и КНДР, и Иран выступают пугалом, а наладить собственное производство микрочипов по технологии 2 нм или обучить нейросеть на сотни миллиардов параметров без рынка сбыта величиной во всю планету просто невозможно. Получается, что в интересах пролетариата — сплотиться со своей национальной буржуазией и бороться вместе с ней за переход из периферии в полупериферию или за расширение зоны влияния его страны.
Вот такое получается равновесие Нэша, в котором трудящие разделены на разные камеры! В результате пролетариат в каждой камере тяготеет к экономизму, фокусируясь на текущих экономических требованиях, консерватизму в попытках удержать свои рабочие места и улучшить положение в мир-системе без ее разрушения, и национал-шовинизму, объединяясь с буржуазией в борьбе за укрепление влияния своего государства или блока.
Так может быть, товарищи, пришла пора признать, что пролетариат не может выступать авангардом революции, как не могло быть авангардом крестьянство, хотя оно находилось в самом угнетаемом положении? А если так, то где альтернативные, современные теории революционного агента?
-
Такого класса, который создается, а не уничтожается капитализмом в процессе развития производительных сил — каким был промышленный пролетариат в начале века. То есть того, который заинтересован в ускорении, а не сопротивлении развитию производительных сил.
-
Такого, который по роду своей деятельности вовлечен в широкое международное сотрудничество, а не замкнут в локальных границах национальных экономик. То есть заинтересован в реформе всей международной системы, а не в улучшении положения в ней отдельного государства.
-
Такого, классовые интересы которого не вступают в противоречие с техническим прогрессом, уничтожающим рабочие места у станка, а состоят в автоматизации, освобождающей общество от нужды в отчужденном труде и самом пролетариате.
-
Такого, который в силу своей позиции и классового занятия обладает и способностью, и навыком к самоорганизации и проведению сложных преобразований. Сегодня пролетариат уже не является большим сплоченным заводским коллективом, да и в прошлом революцию возглавляли выходцы из совершенно других классов.
-
Наконец, который выступает носителем принципиально нового способа производства, отличного от капиталистического, товарного производства, при котором работник продает свою рабочую силу, занимаясь преимущественно исполнительским трудом.
Есть кандидаты на это место? Да, они есть, например, когнитариат — трудящиеся, труд которых состоит в создании и обеспечении саморазвивающихся социальных, материальных и информационных систем. Это инженеры, программисты, организаторы самоуправляемых коллективов, социальные предприниматели, ученые, учителя, врачи и другие представители творческого неотчужденного труда. Эти люди уже сейчас существуют одной ногой в новом производственном укладе. Но у марксистов нет никакой теории, которая бы стала основой для организации теоретической и практической работы с ними по формированию классового самосознания. И пока мы будем ожидать революционных прорывов от пролетариата на основании заветов, сделанных для условий столетней давности, настоящий авангард останется за кадром нашего внимания.
Обобществление собственности и добросовестный труд
Перейдем ко второй части нашего лозунга: обобществление собственности. Хотя пролетариат и лишен собственности на средства производства, идея обобществления вызывает у людей полное неприятие. Левые чаще всего рассматривают частную собственность только как способ индивидуального обогащения, и видят причиной такого неприятия либо наличие у человека этой собственности, либо надежды ее когда-нибудь заполучить.
Но проблема гораздо шире, чем жажда личной наживы. Дело в том, что частная собственность является одной из форм разрешения дилеммы агента и принципала. Она выступает институтом, через который разные люди могут согласовывать свои интересы, а без этого невозможна никакая кооперация, никакая совместная деятельность.
Если мы возьмем общество на его доиндустриальной стадии, которое живет преимущественно натуральным хозяйством, то в таком обществе основой экономики является самодостаточность. Каждый занимается трудом в первую очередь для того, чтобы обеспечить собственные потребности, и только излишки используются для обмена. Каждый экономический агент работает с полной вовлеченностью, так как старается для себя — и все негативные последствия лени или халтуры он несет сам. Даже сегодня, если вы хотите найти самые качественные и вкусные продукты, вы ищете деревенский рынок или домашнюю кухню.
В такой системе производства нет проблемы агента и принципала, так как нет никакой надобности подчинять чужой интерес своему — все агенты независимы. Каждый обладает собственностью на продукт своего труда, а в обмен вступает или не вступает полностью добровольно, и поэтому полностью контролирует свое воспроизводство. Золотое время!
Но когда общество переходит к товарному производству, оно получает огромный выигрыш за счет глубокого разделения труда и специализации. Однако за это приходится заплатить взаимозависимостью: отдельный производитель теперь не способен обеспечить свои потребности сам и вынужден вступать в обмен. Он производит то, что умеет делать лучше всего, меняя на то, что лучше производят другие. Получается, что каждый агент теперь полагается на других в том, что они обеспечат его потребности. Но что является залогом такого доверия?
Частная собственность. В капиталистической формации экономическим агентом в сфере производства становится не отдельный трудящийся и не община, а частный собственник — капиталист. Он присваивает себе труд работников, и он же присваивает себе весь общественный эффект от вложения средств — прибыль или убыток. Так как результаты работы его предприятия принадлежат ему, то он заинтересован в наиболее эффективном использовании ресурсов и принятии наилучших решений.
Что же позволяет одним экономическим агентам рассчитывать, что другие экономические агенты будут действовать в их интересах? Институт свободы выбора. Человек уже не может обеспечить себя сам, но он имеет возможность выбирать между предложениями разных производителей, и таким образом обеспечивает себе некоторую степень свободы и контроля над своим воспроизводством. А в остальном он вынужден полагаться на конкуренцию, которая как общественный институт принуждает предпринимателей подчиняться потребностям потребителя.
Да-да, мы все еще вынуждены полагаться на ту самую невидимую руку рынка Адама Смита, которая, конечно, значительно ослабла и постоянно требует государственной поддержки и защиты, например, от концентрации капитала и образования монополий. Но она все же остается основным способом согласования интересов экономических агентов в рамках товарной экономики.
Итак, и в первом, и во втором случае залогом кооперации выступает механизм частного присвоения — в первом случае результатов своего труда, во втором — результатов труда наемных работников. Неудивительно, что общество не спешит отказываться от частной собственности, ведь та выступает единственным способом согласовать частные и общественные интересы и позволяет за счет глубокого разделения труда достичь огромного прогресса в развитии производительных сил и повышении уровня жизни.
Что же предлагают социалисты? Отмену частной собственности и обобществление средств производства. Псевдосоциалист рисует следующую картину: весь результат общественного производства присваивается обществом и распределяется обществом.
Это замечательно, но разумный человек сразу вынужден задаться вопросом: я не контролирую ни процесс производства, ни процесс распределения, и при этом мое воспроизводство находится в полной зависимости от решений других людей. Я не могу обеспечить себя сам, и я даже не могу сам выбрать, кто и как обеспечит мои потребности. Кто будет выступать в этом случае экономическим агентом, принимающим решение о производстве благ и их распределении. Что заставит его действовать в моих, а не его собственных интересах? Какой общественный институт это гарантирует?
Тут мы видим не глупость, а отклик всех тех проблем, с которыми люди столкнулись еще в СССР. Общество не контролировало, как именно распределялись результаты общественного труда. Ответственность за неправильно принятые решения, последствия которых не подлежали частному присвоению, терялась. Каждый агент от максимизации своего результата переходил к минимизации своих усилий, так как сам результат присваивался обществом и никакой связи с ним воспроизводства агента не существовало. В результате в условиях, когда наиболее выгодной стратегией становился оппортунизм, никакая долгосрочная кооперация оказалась невозможна.
Разве это новые сомнения, не имеющие под собой оснований? Вряд ли. Какое же решение предлагают современные марксисты? В лучшем случае можно услышать про то, что при коммунизме будет воспитан "новый человек" — обладающий внутренней ответственностью и готовый трудиться на благо всего общества.
Надо ли говорить, почему после 70 лет советской власти люди считают эту идею утопией? Более того, первыми признать ее утопией должны именно марксисты. Ведь по Марксу вся общественная мораль является надстройкой, которая определяется сложившимися производственными отношениями!
Если результаты труда человека никак не связываются с его воспроизводством и возможностями по удовлетворению его потребностей, при этом все негативные последствия ошибок или злоупотреблений экономических агентов ложатся на плечи всего общества, сложно ожидать от людей поведения в общественных, а не эгоистических интересах. Никакой "новый человек" не может появиться в этих условиях.
Неужели нет никаких перспектив разрешения этой дилеммы? Для начала надо признать существование этой проблемы и начать поиск ее решения! Не зря Маркс писал, что ростки новой формации всегда прорастают в условиях разложения старой. Надо смотреть на границы буржуазных отношений и искать то, что за них выходит.
Например, возможно перейти от частного владения средствами производства и вообще товарного производства к присвоению общественных средств производства для собственного воспроизводства. Так пользователь "присваивает" на время интеллектуального труда Википедию, находящуюся в общественной собственности, чтобы удовлетворить свои частные информационные потребности или произвести новый информационный продукт для других — вряд ли при такой форме труда остается простор для оппортунизма! Не общество принуждает его к труду и распределяет ему результат общественного труда, а он сам свободен трудиться в собственных интересах при помощи общественных средств производства.
Другим направлением выравнивания интересов может выступать неотчужденный труд, направляемый внутренней мотивацией. Работа не для заработка, а по призванию означает максимальную самоотдачу, приложение усилий в интересах других экономических агентов. При таком труде тоже сокращается пространство для оппортунизма. Например, можно исследовать работу школ Финляндии или народных школ в Скандинавии, которые не регулируются ни рынком, ни государством, а построены на том, чтобы предоставить возможность полноценно трудиться и обучать детей или взрослым самим педагогам.
Наконец, там, где рынок не справляется, появляются новые формы координации и экономического регулирования, например, публичные рейтинги, связанные с репутационными издержками или мотивацией через общественное признание. Они же ложатся в основу нового способа регулировать уровень влияния агента на общество, который применим даже при общественном характере собственности на средства производства.
Помимо всего перечисленного существуют организационные формы, возникающие вообще за пределами юридических пространств — такие, как децентрализованные автономные организации, в которые люди объединяются добровольно и для которых сами программируют правила экономической деятельности, включая распределение результатов труда или оценки вклада каждого.
А если мы вместе с отказом от собственности подходим к отказу от частного присвоения ответственности за последствия принятых решений, то необходимо посмотреть в другую сторону. Например, на сферу научной деятельности, в которой последствия принципиально невозможно присвоить в частном порядке из-за их масштаба. Какая-то технология может коренным образом поменять жизнь всего общества, и никакой отдельный человек не сможет ничего с этим сделать — ни возместить вред, ни монополизировать выгоды. На противоположном конце находится сфера игры, безопасного пространства, в котором даже самые страшные ошибки оказываются лишены последствий для общества. И наука, и игра выходят за пределы рыночного способа согласования интересов агентов, хотя и ту и другую капитализм настоятельно пытается свести к понятной ему товарной форме. И что характерно, и в той, и в другой люди зачастую трудятся с максимальной самоотдачей!
Какое множество перспективных альтернатив — или, может быть, разных сторон какой-то новой формы экономических отношений? Так или иначе, все эти варианты основаны на расширении свободы выбора экономических агентов и повышении их независимости через коллективное владение, а не наоборот. Но марксисты продолжают упирать исключительно ту часть формулы, в которой зафиксировано именно лишение собственности, то есть на обобществление. И чаще всего его понимают только в одной форме, для которой отсутствует какое-то либо решение проблемы согласования интересов агента и принципала — через государственную форму собственности, ту форму, которая, казалось бы, наоборот должна отмереть вместе с государством!
Диктатура и экономический эгалитаризм
Давайте тогда перейдем к вопросу отмирания государства, которое должно произойти под диктатурой пролетариата, и обсудим эту самую диктатуру.
Можно ли отменить государство как систему классового господства? Конечно. А как систему институтов по управлению деятельностью большой системы, которой является общество? Вряд ли. Ведь общественная деятельность, в том числе производственная — это целостная взаимосвязанная система. А в любой системе есть разные горизонты и масштабы планирования, разные фокусы внимания. Кто-то должен думать в горизонте одного дня, кто-то мыслит годами. Необходимо решать проблемы как отдельного предприятия, так и целой отрасли. Наконец, необходим фокус на экономической экосистеме как целом и разработка долгосрочных стратегий.
Холархичность любой системы порождает иерархию целей, так как решения более короткого горизонта и мелкого масштаба должны приниматься с учетом более долгосрочных стратегий и интересов надсистем, в которые они включены. Это означает, что отношения между разными уровнями управления всегда будут неравнозначными, а соподчиненными.
Иерархия управления наделяет разные уровни разным объемом власти.
Это создает естественную средой для узурпации этой власти и образования деспотического правления, при которой власть принадлежит узкой группе лиц или даже одному лицу.
А в чем проблема деспотического правления? В том, что оно приводит к образованию нежизнеспособной системы. Этому способствуют три фактора. Во-первых, в результате сращивания мотивационного и информационного каналов подчиненные в желании получить благосклонность верхних уровней начинают представлять информацию в выгодном для себя свете и создают информационные пузыри. Во-вторых, диктаторы для укрепления своей власти продвигают по службе только тех, кто не может им угрожать, и это создает систему отрицательного отбора. В-третьих, комбинация этих двух факторов ведет к росту некомпетентности в системе управления и потере ее функциональности.
Также политическая монополия оказывается тесно связана с экономической. Захват власти одной группой означает, что она может использовать рычаги управления для получения экономических преференций. И наоборот, построение экономической монополии обеспечит ей защиту от конкурентов, так как лишит их возможности экономического воспроизводства. А экономическая монополия подрывает работу рынков, которые обеспечивают согласование интересов экономических агентов.
В результате избежать возникновения деспотии и при этом не свалиться в неуправляемый хаос становится достаточно сложной задачей, и этот коридор достаточно узок. Но некоторые страны с этим справляются. Как?
При капитализме решение этой проблемы лежит в буржуазной демократии. Эта политическая система построена на принципе сменяемости элит. Правила конкуренции элит за государственное управление призваны гарантировать, что ни одна из них не получит возможности узурпации полученной политической власти. Наличие этих правил выгодно и самим элитам, так как служит им защитой от поглощения и уничтожения в случае политического проигрыша, как это произошло, например, в России, где политическая и экономическая власть в результате были монополизированы.
Каким же образом элиты могут обеспечить соблюдение этих правил? Источником власти политического агента является его положение в иерархии государственного управления. Но экономические элиты обладают собственным, независимым источником власти. Это капитал, это возможность присвоения труда огромных масс людей, что позволяет им аккумулировать большой ресурс влияния. Их независимость защищается верховенством права частной собственности на капитал, которую они свято защищают. Как видно, это очень стройная и связанная система, выбивание любого из оснований которой ведет к скатыванию в деспотию или анархию.
Когда мы говорим про диктатуру пролетариата и социалистическую власть, чаще всего упоминают либо прямую демократию, либо однопартийную диктатуру. Но что помешает номенклатуре, или лицам, наделенных властью через их положение в государственной иерархии, использовать ее для постепенной узурпации власти? Ни прямая демократия, ни диктатура трудящихся не имеют собственных институтов для противодействия этому процессу.
Общество должно иметь возможности для такого противодействия. Для этого в нем должен существовать альтернативный источник власти, независимый от государственного аппарата. При буржуазной демократии таким источником является капитал. Но в условиях социалистического эгалитаризма ни у одного гражданского агента не будет такого капитала, который позволил бы аккумулировать сходный с государственным объем влияния. Общество, лишенное экономических элит, лишается силы для противодействия государственной машине. Диктатура пролетариата неизбежно вырождается в номенклатурную деспотию.
Марксизм не вернется в политическое поле до тех пор, пока не будет разработана социалистическая теория противодействий узурпации власти. Идея любой диктатуры не найдет отклика в народном сознании, пока наученное горьким опытом общество не увидит в формуле социализма способ обуздать концентрацию власти в руках вертикали общественного управления, за которой следует монополизация средств производства и системы всего общественного воспроизводства. Нет, люди далеко не дураки. Если коммунизм подразумевает отмирание государства, то им подавай механизм этого отмирания!
А у кого марксисты могли бы поучиться? Можно посмотреть на постбуржуазные разработки в трех направлениях.
Первое направление — это диссипация власти, то есть уменьшение глубины иерархии и создание конкурирующих центров. Такая идея лежит в основе концепции функциональных конкурирующих перекрывающихся юрисдикций, каждая из которых решает собственные вопросы и распоряжается общественным ресурсом согласно количеству зарегистрированных в ней граждан. В результате ни одна их юрисдикций не может диктовать свою волю, так как у нее всегда есть конкуренты. Это тоже некоторая форма добровольных децентрализованных организаций. Но эта форма не решает до конца вопрос холархии общественных целей.
Второе направление — попытка создать альтернативную систему консолидации власти. Именно такая попытка была предпринята в СССР, где номенклатурная вертикаль изначально дополнялась вертикалью советов, которая была политической формой профсоюза — стачкомом, который взялся решать организационные вопросы. Однако, чтобы эта вертикаль была устойчивой, ей требуется независимая система экономического воспроизводства, то есть собственность на средства производства. В этом случае мы приходим к некоторой форме синдикализма, при которой производственные вертикали существуют независимо от государственной и конкурируют за власть, вырабатывая правила политической конкуренции. Но подобная организация предполагает сохранение частной собственности, хотя и в кооперативной форме. Политическое поле становится пространством конкурирующих самодостаточных кооперативов.
Третье направление — это альтернативные источники власти. Если речь идет о смене способа производства, о переходе от промышленного товарного производства к когнитарному всеобщему труду, то и способы экономического перераспределения поменяются. Уже сегодня мы можем наблюдать самостоятельно развивающуюся область экономики влияния, или экономики доверия (что то же самое). В этой экономике источником власти выступает лояльность приверженцев. Такая власть может быть получена в экспертной форме — специалистами, которые разбираются в том, в чем не способен или не готов разобраться каждый сам. Это и медийная власть, сегодня измеряемая количеством подписчиков. Наконец, существует и социальная власть, проистекающая из вклада в организацию сообществ или установление долгосрочных отношений. Ее экономика определяется показателями вклада контрибьютеров, регулируется самовыпускаемыми токенами, воплощается в потребительских экосистемах, приводит к борьбе стандартов, эмиссии бонусных денег в программах лояльности... Все эти механизмы тоже позволяют аккумулировать власть над огромным количеством людей, которая оказывается способна выигрывать борьбу даже у некоторых государств, а значит, при определенной конструктивной организации, может выступать такими же оковами для Левиафана, как сейчас — частный капитал.
Конечно, можно продолжать цепляться за идею однопартийной диктатуры, как будто сегодня все еще 19-й век. Но жизнеспособность такого решения не заслуживает доверия, и это обоснованно. Для задачи организации революционной власти и обеспечения отмирания государства в социалистической экономике можно и нужно искать решение, исходя из реалий настоящего и будущего, а не прошлого.
Три составляющие новой формулы социализма
Подведу итог. Марксисткая теория — единственная, которая способна дать настоящий ответ на проблему выхода из капитализма. Но эта теория застыла глубоко в прошлом, замкнувшись на архаичной формуле обобществления собственности под диктатурой пролетариата, и для ее возвращения на политическую арену марксистам необходимо решить минимум три теоретические задачи.
Первая — это создать новую теорию революционного агента, опираясь на растущий, прогрессивный класс, который выступает агентом нового способа производства. Ни один человек сегодня не пойдет бороться за то, чтобы вернуться в прошлое к индустриальному модерну и обеспечить своему ребенку работу у станка по фабричному гудку. Наоборот, это пролетариат уверенно пойдет за революционным авангардом строить такое будущее, в котором его детям больше не придется продавать свою рабочую силу, как когда-то крестьянство вступило в союз с пролетариатом для того, чтобы покончить с феодальным прошлым и дать своим детям перспективную профессию.
Вторая — это переработать теорию социалистической экономики в условиях преодоления собственности на средства производства и создать институт, обеспечивающий согласование интересов агента и принципала при экономической кооперации. Никто не согласится расстаться с собственностью и рыночным выбором, если не будет уверен, что существуют другие действующие механизмы гарантии свободы его собственного воспроизводства, а также если не получит ответ, как будет преодолеваться оппортунистическое поведение, почему решения будут приниматься в его интересах, а не в собственных интересах чиновников, и почему другие будут замотивированы работать ответственно и вовлеченно, а не создавать видимость занятости или воровать.
И третья — это сформулировать теорию отмирания государства, вооруженную институтами противодействия узурпации власти в условиях эгалитарной экономики, в которой отсутствуют экономические элиты, независимым источником власти которых выступает капитал. Не так много желающих найдется подставлять свою шею под ярмо новой диктатуры номенклатуры или партийных элит, не имея надежного средства держать ее под контролем общества и не давать ей консервироваться в пузыре некомпетентности.
Без решения всех трех проблем даже пытаться строить какой-то социализм будет самонадеянным вредительством. Когда эти решения будут найдены, тогда сформируется новая формула перехода к коммунизму. Из этой новой формулы, соответствующей современному состоянию общества и уровню развития производительных сил, родится и актуальная конструктивная стратегия нового витка мировой коммунистической борьбы, которая снова выведет марксизм из его маргинального состояния в настоящее оружие масс.