Статья критикует представление о точках бифуркации как о почти неуловимых моментах, на которые можно воздействовать лишь случайным и постоянным «долблением». Автор утверждает, что в социальном развитии такие переломы связаны не с абстрактными силами, а с появлением новых классов и кризисом старых господствующих классов. На примере России XIX века он показывает, как новые производственные отношения порождают новые социальные группы, а реформы оказываются либо способом адаптации системы, либо переходят в фазу реакции и консервации.

Статья разбирает закономерность, при которой переживающий себя господствующий класс начинает использовать общественные ценности и идеалы как средство самосохранения, тем самым истощая и дискредитируя их. В результате оппозиция, атакуя старый порядок, вынужденно атакует и связанные с ним символы, что ведет к аномии, тотальному нигилизму и нередко подготавливает почву для реставрации после революции. В качестве примеров автор сопоставляет поздний СССР и позднюю Российскую империю.

Автор обвиняет западных марксистов в том, что они не смогли дать содержательный историко-материалистический анализ советского общества и тем самым не помогли советскому когнитариату выработать собственное теоретическое самосознание. Вместо этого, по мнению автора, западные левые воспроизводили штампы о тоталитаризме и русской авторитарной традиции. В результате идейную нишу занял западный либерализм с теориями постиндустриального и информационного общества, а сам западный марксизм выродился в движение меньшинств.

Статья разбирает различие между классом и воображаемыми или случайными социальными общностями, связывая класс с объективным материальным интересом, вытекающим из места в общественном производстве. Автор утверждает, что интеллигенция не является классом, тогда как когнитариат становится классом на определённой стадии развития разделения труда. Также рассматривается положение работников сферы услуг как периферии классовой структуры и подчёркивается особая роль пролетарского труда в создании стоимости.

Автор уточняет понятие пролетариата как класса, продающего не квалификацию, а общую способность к труду в условиях максимального отчуждения. Он связывает возникновение классов с углублением разделения труда и показывает, почему пролетариат стал революционным классом у Маркса. В то же время автор различает революционный и передовой класс и выдвигает тезис, что в современную эпоху передовым классом становится когнитариат.

Статья рассматривает формирование в советском обществе специфического когнитарного слоя, складывавшегося вокруг передовых научных и организационных проектов. Автор утверждает, что культурные сдвиги, обычно связываемые с «оттепелью», были вызваны не только политическими переменами после смерти Сталина, а более глубокими социальными изменениями. Литература и искусство интерпретируются как индикатор появления новой социальной общности с иными ценностями, нормами и способом восприятия реальности.

Статья рассматривает отличие всеобщего, творческого и научного труда от труда, создающего стоимость, и утверждает, что капитал способен лишь присваивать его результаты, но не организовывать сам процесс такого производства на собственных принципах. Автор показывает, что в XX веке крупная наука и прорывные технологии потребовали коллективной, долгосрочной и внеэкономически организованной формы финансирования, наиболее близкой к коммунистическому способу производства. На этой основе, особенно в советских «больших проектах», складывались новые социальные формы и сообщества, ставшие прообразом «нового не класса» и когнитарной среды.

Статья рассматривает генезис нового социального слоя, возникающего в процессе развития производительных сил после захвата власти пролетариатом. Автор полемизирует с марксовым тезисом о революционности пролетариата, связывает сохранение разделения труда с ограниченностью рабочего сознания и утверждает, что в социалистическом переходе постепенно формируется «не класс» — прообраз когнитариата. Также критикуется советская ортодоксия, которая, по мнению автора, помешала осознанию этим новым слоем своих интересов в рамках марксизма.

В статье разбирается комментарий о марксовом понятии товара и стоимости. Автор соглашается с тезисом, что не всякий объект, вовлечённый в товарные отношения, является товаром в строгом политэкономическом смысле. В качестве примеров приводятся рабы и продукты всеобщего труда, которые могут продаваться при капитализме, не обладая стоимостью в марксовом смысле.

Автор полемизирует с ортодоксальным ленинским пониманием классов как групп, определяемых прежде всего отношением к собственности на средства производства. Он утверждает, что в сфере производства знания и научного труда возникают социальные группы, которые уже не укладываются ни в классический пролетариат, ни в буржуазию, поскольку их деятельность связана с преодолением разделения между материальным и духовным трудом. Эти группы трактуются как зародыш бесклассового общества и как особый «не-класс», для которого частная собственность теряет определяющее значение.

Автор разбирает критику идеи «нового класса» через марксистское понимание разделения труда. Он различает профессиональное разделение труда, связанное с обменом частных производителей, и общественное разделение труда как разделение умственного и физического труда, из которого возникают классы и эксплуатация. В капитализме эксплуатация принимает экономическую форму обмена, а коммунистическое преодоление классов мыслится как снятие противоположности между материальным и духовным трудом.

Статья рассматривает социальные силы, которые могут стать носителями коммунистического проекта в России и на постсоветском пространстве, прежде всего рабочий и когнитарный классы. Автор утверждает, что главная проблема современного момента — их глубокая деморализация и утрата классового самоуважения. В качестве стратегической предпосылки для возрождения коммунистического движения выдвигается новая индустриализация России и изменение ее места в международном разделении труда.

Статья излагает марксистское понимание связи производительных сил, производственных отношений и надстройки, подчеркивая, что социальные институты со временем начинают тормозить развитие общества. Автор критикует реформизм и оппортунизм, утверждая, что на поздней стадии капитализма эволюционные изменения уже недостаточны. Кризис буржуазного общества, по мысли автора, ведет к извращению институтов и создает предпосылки для революционного слома старой системы.

Автор критикует саму постановку спора о «нефтяной игле» СССР как второстепенную и считает, что объяснять крах СССР только нефтяными ценами неверно. Основную причину он видит в классовой природе советского общества, сохранении разделения труда и конфликте между номенклатурой и новым зарождающимся классом — когнитариатом, прежде всего научной интеллигенцией. Нефть, по его мнению, сыграла не решающую экономическую, а политико-социальную роль: она облегчила элитам антисоветский поворот и интеграцию в зависимое место в мировом разделении труда.

Статья рассматривает позднесоветское общество как систему, где негласный компромисс между властью и гражданами вытеснил людей из публичной сферы в частную, способствуя росту мещанства и формализации общественных организаций. Автор связывает кризис СССР с обострением противоречий между развитыми производительными силами и устаревшими общественными отношениями, особенно в условиях технологических сдвигов 1980-х годов. На этом фоне перестройка показана как момент, когда элиты, стремясь сохранить себя, пришли к демонтажу советского проекта, сталкиваясь при этом с проблемой «нового класса» — когнитариата.

Автор полемизирует как с немарксистскими теориями реформ и устойчивого развития, так и с упрощённым марксистским представлением о пролетариате как главном революционном субъекте. Он утверждает, что решающим является не конфликт старых основных классов сам по себе, а появление нового класса, связанного с новыми способами деятельности и воплощающего развивающиеся производительные силы. Именно борьба этого нового класса со старыми социальными отношениями, по мысли автора, ведёт к революционному переустройству общества.

Автор уточняет марксову категорию абстрактного труда и вводит понятие «фактически абстрактного труда» как исторически сложившейся формы труда в развитом индустриальном обществе. Речь идет о таком состоянии разделения труда, при котором труд рабочего реально утрачивает качественную содержательность и сводится к расходованию рабочей силы как физиологической энергии. Статья связывает это с развитием технологий, формализацией операций и ростом взаимозаменяемости работников.

Автор критикует С.Г. Кара-Мурзу за некорректное обращение с марксовыми категориями отчуждения и превращенных форм, утверждая, что тот подменяет анализ Маркса полемикой с антисоветскими авторами. В центре статьи — попытка наглядно объяснить, что такое отчуждение труда, показывая его возникновение вместе с разделением труда. На примере первобытных охотника и мастера автор иллюстрирует, как специализированный труд теряет творческий, осмысленный и личностный характер.

Автор полемизирует с объяснением гибели СССР через моральное вырождение советских элит и их стремление к большему потреблению. Он утверждает, что для элит определяющим является не объем материальных благ, а сохранение статуса и господствующего положения в социальной системе. Крах СССР связывается с угрозой социального падения советского правящего слоя в условиях изменения характера труда и общественного производства.

Статья трактует модерн как общественную форму индустриально-капиталистической эпохи, основанную на фактически абстрактном, отчужденном труде. Автор показывает, что для воспроизводства такого порядка потребовались новые идеологии — «великие повествования», секуляризация и дисциплинарные институты вроде школы, казармы, фабрики, тюрьмы и больницы. Модерн описывается как способ социального принуждения, делающий античеловечный труд и массовую городскую жизнь приемлемыми и обязательными.

Статья рассматривает фигуру «креативного класса» как специфический слой работников позднего капитализма, занятых производством смыслов, образов и символических оболочек товара. Через ироничный образ «криэйтора» показывается, что речь идет не о свободном творчестве, а о подчиненном рыночной логике труде, глубоко отчужденном от подлинного созидания. Вероятно, автор критикует идеологию привилегированности и автономии этого слоя, раскрывая его встроенность в капиталистические отношения.

В статье автор отвечает на критику, согласно которой ученые, менеджеры и другие наемные работники не образуют никакого особого класса, а сводятся к пролетариату или мелким собственникам. Автор возражает, что для выявления нового передового класса важно смотреть не только на отношение к уже господствующим средствам производства, но и к новым, возникающим средствам труда, которые могут определить будущий способ производства. В этом контексте он проводит аналогию между ранней буржуазией в недрах феодализма и современными группами, связанными с новыми производительными силами.

Автор продолжает развивать концепцию когнитариата как слоя работников, чей труд носит всеобщий, творческий характер и становится главным фактором общественного производства по мере развития науки и производительных сил. Он связывает консолидацию когнитариата с серединой XX века, интерпретирует молодежные движения 1960–1970-х как ранние когнитарные революции и критикует постиндустриализм Белла за недооценку революционного разрыва с капиталистическими институтами. Главная мысль состоит в том, что переход к когнитарному обществу невозможен эволюционно в рамках системы, основанной на отчуждении труда.

Автор размышляет о том, почему классический марксов образ пролетариата как абсолютно нищего и революционного класса не вполне подтвердился в истории развитого капитализма. Он связывает это с сочетанием империалистического перераспределения, кризисов перепроизводства и подкупа рабочего класса в странах центра, что ослабило его революционность. В результате основной разлом между трудом и капиталом, по мысли автора, сместился на уровень мировой системы — в страны периферии, где эксплуатация сохраняет более классические формы.

Статья разбирает марксово понимание свободного времени через противопоставление рабочего и внерабочего времени при капитализме. Автор показывает, что в условиях отчужденного труда человек несвободен именно в сфере общественного производства, а свободу переживает лишь в частной, «животной» сфере. Отсюда делается вывод, что подлинное освобождение связано не с бегством в досуг, а с превращением самой общественной деятельности в сферу свободы.

Статья посвящена различию и соотношению абстрактного труда и всеобщего (общественного) труда в марксистской политэкономии. Автор утверждает, что понять абстрактный труд можно только через его связь со всеобщим трудом, а превращение труда в товарно-обменную форму связано с разделением труда и отчуждением общественной сущности человеческой деятельности. На историческом материале от первобытной общины к обмену показывается, как естественно-общественный труд принимает превращенную форму, в которой всеобщность реализуется через товар и стоимость.

Статья объясняет кризис позднесоветского общества через конфликт между номенклатурой и возникающим когнитариатом. Автор утверждает, что с ростом роли знания и урбанизации советская символическая система перестала легитимировать власть номенклатуры, а новый класс выработал собственную интеллектуальную гегемонию. В ответ номенклатура, переживая кризис легитимности, приняла неолиберальную символическую систему, что подготовило разгром когнитариата и демонтаж советского строя.

Статья рассматривает противоречие между свободой отдельных личностей и предзаданным поведением социального класса как целого. Автор объясняет это через марксистский тезис о том, что бытие определяет сознание, а механизмом перехода от разрозненных потребностей к коллективным интересам выступает идеология. На примере пролетариата показано, как класс из «класса в себе» превращается в «класс для себя», обретая самосознание, язык описания своего положения и программу совместного действия.

Автор полемизирует с представлением о слабости советских элит и утверждает, что распад СССР был не их поражением, а, напротив, формой их победы в собственных интересах. По его мнению, ключевая причина краха состояла в слишком быстром социальном развитии СССР: новые социальные силы не успели оформиться в самостоятельный класс и защитить свои интересы, чем воспользовалась номенклатура. Западные элиты, считает автор, действуют по той же логике классового господства, а объяснение истории через личные качества элит он отвергает как вульгарный субъективизм.